Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

себе – и, видимо, оставлять и впредь, – и Аратов подумал, что предстоящий год секретарства рядом с таким человеком, как Лобода, пройдёт нелегко. Перед нынешним заседанием он подошёл посоветоваться к Ерышеву, и выяснилось, что ни тот, ни Астапов, оба – члены партбюро, ничего не знают о Парахиной и, значит, то, на чём настаивает Лобода, суть его собственные выдумки. «Конечно, это частный вопрос, – рассуждал Аратов, – и Руслан, наверно, имеет право решить его сам, но в итоге мы сломаем судьбу бедной туповатой девчонки. Это страшно, недопустимо, но, с другой стороны – какая она комсомолка? Формально – её надо исключать, но если я сделаю так, как хочет Руслан, это будет похуже моей институтской истории, не но совести будет. Парахиной придётся всю жизнь отвечать кадровикам на вопрос: «За что?» – оттого, что никто не спросит: «Кто виноват?»

– Давайте, ребята, – сказал он, – не будем играть в полевой суд, а лучше выясним, как возникло это персональное дело. С чего бы это вдруг началась такая атака?

– Уж если там написано, – сказала Парахина, – значит, так и есть. Если надо, я исправлюсь. В текущем году больше не допущу аморального поведения.

– От года три месяца осталось.

– Сами знаете, как там люди живут. Соседки-то вместе с нами гуляли – чем я им не угодила?

«Мягкость – это ещё не справедливость, – подумал Аратов. – Но если мы отложим разбор дела, Руслан, коли уж получен сигнал с места, всё равно найдет способ исключить Парахину за аморалку».

– Что-то мы топчемся на месте, – пробормотал себе под нос Далматов. – Вопрос явно не подготовлен, и нечего толочь воду в ступе. Игорь правильно предложил: давайте разойдёмся. Кто сказал, что надо решать сегодня?

– Лобода, – тотчас ответил Аратов, ждавший этого вопроса. – Он даже сказал, как именно надо решить.

– Ну уж это мы сами, без подсказок.

Аратов попросил Парахину подождать в коридоре. Едва дверь за нею закрылась, он обернулся к Семёновой: ему хотелось, чтобы первой прозвучала более мягкая, женская оценка – тон был бы задан.

Но Зина только махнула рукой:

– И это – комсомолка? Ни ума, ни стыда.

– Сами же принимали, – усмехнулся Аратов, пытаясь в то же время решить про себя вопрос о том, что же такое есть принципиальность.

– Сами виноваты, согласна. Что же до Парахиной, то несмотря на, прямо скажем, однозначное впечатление от её слов, я судить о ней без доказательств не берусь. Вот на суде – там бы я её защищала. А здесь я – за исключение.

– Странная логика, – сухо заметил Аратов. – Времена, когда верили стукачам, прошли. Но неужели мы их забыли?

– Лично мы их не знали.

– А я – за то, чтобы не посылать Парахину в командировки – и дело с концом, – предложил Далматов.

– Письмо подписано, – напомнил Винокур. – Почему мы не должны доверять авторам?

– А почему мы должны доверять? Помни, если мы ошибёмся, стыдно будет жить.

– Да разве здесь можно ошибиться? – воскликнула Зина и, словно угадав сомнения Аратова, добавила: – Должна же у нас быть комсомольская принципиальность!

– А ты знаешь, в чём она должна проявиться? – устало спросил Аратов.

– В том, чтобы не смотреть на проституцию сквозь пальцы, – сказал Винокур.

«Ну, от него ещё можно было ожидать какого-нибудь занудства, – подумал Аратов. – Но – Зина? Нет, сегодня мы так быстро не кончим».

* * *

Тоска теперь настигала и дома, и была – словно по самой себе, по той ностальгии, которой неизбежно заполнялись первые дни командировки. Конечно, он нигде не переставал любить своих близких, свой дом и свой город, и так хорошо было любить, но на полигоне эта любовь, как всегда – к утраченному или запретному, становилась во много крат сильнее и острее, и любить так было лучше. Вот Аратов и тосковал по тем дням, когда ему бывало лучше во много раз. Сейчас он уже и сам не знал, чего хочет, понимая только необходимость бегства от Тани, словно вдали от предательски доступного телефона о ней думалось бы меньше.

Как назло, пусков не было, и Аратов нервничал, сам удивляясь своему нетерпению. На просьбы о командировке ему отвечали; погоди, ты нужен здесь, да и что там сейчас хорошего – осень; ему напоминали о тяготах прошлой зимы, но теперь, спустя год, он не воспринимал их всерьёз. Говорить об этих преодолённых трудностях хорошо было бы разве только в московских домах, среди непосвящённых, преувеличивая собственную стойкость да ещё добавляя, как приправу, намёки на некие опасности, и в самом деле существовавшие – для его товарищей, не для него. Но и такие разговоры велись лишь в воображении, потому что о самом интересном у него не было права рассказывать непричастным, а между коллегами об этом было переговорено сто раз. Эти известные ему истории, имевшие пока счастливые концы, из-за частого повторения превратились в дежурные анекдоты; сами их герои помнили теперь, скорее, не пережитое, а только слова, какими рассказывали о нём. У них получалось, что не они сами, а вымышленные персонажи переживали приключения, один – когда ракета, потеряв управление, устремилась точно в то место, где он стоял, а спрятаться было некуда, другой – когда, убегая от загоревшейся на пусковой стреле ракеты, вывихнул ногу, но мчался, пока не налетел на колючую проволоку и только тогда, шарахнувшись от отброшенного взрывом куска металла, обнаружил, что не только бежать, как бежал только что, но и единственного шага сделать не может без посторонней помощи. О таких происшествиях говорилось с шуточками, как о забавных пустяках, и поэтому полнейшей неожиданностью было и выбило из колеи известие, вроде бы никого здесь и не касающееся, о беде на другом, чужом полигоне; оказалось, что опасность существовала не только на бумаге осторожных инструкций или в застольных байках. Сначала газеты сообщили о гибели в авиакатастрофе известного в их области деятеля – не специалиста, скорее всего, но большого начальника, – и в отделе испытаний долго судачили о превратностях воздушных путешествий; не обошлось без привычного заявления Гапонова о том, что осталось ещё несколько, до круглого числа, полётов – и он переходит на наземный транспорт. Спустя сутки в разговорах замелькали новые фамилии и технические термины, сводившиеся к одному: пожар и взрыв на стартовой позиции.

Неожиданно Аратов угодил на похороны.

Дела привели его к заводу на окраине Москвы. Договорившись о визите заранее, он поехал без звонка. Приближаясь к проходной, Аратов по особенной пустоте улицы и тихому многоголосому говору за углом вдруг почувствовал толпу и, завернув за угол, даже испытал облегчение от