Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Ну это уж слишком – ещё не узнав… Я честно говоря, думал, что ты слышал уже. Вся Москва слушает. У меня плёнка есть, но сейчас не буду включать – возьми ролик домой: это надо слушать, не отвлекаясь. Именно – не за столом. Здесь, всё же, не слова – стихи.

– Возьму, конечно, спасибо, но поставь и сейчас, хотя бы пару вещей, чтобы иметь представление.

Он сказал это неуверенно, чувствуя, что его желание придётся некстати: Прохорову наверняка хотелось поговорить о собственныхтрудностях. В последнее время друзья виделись редко, поначалу – из-за того, что осчастливленный и сбитый с толку Андрей почти не расставался в конце лета со Светланой, а потом, когда она уехала в свой провинциальный городок, объявил всем, что собирается много работать, просил без дела не беспокоить и сам никому не звонил.

Аратов подозревал, что вся работа того сводилась к обдумыванию единственного вопроса, жениться ли, а вернее – верить ли Светлане. Андрей ждал помощи, но Аратов – что он мог посоветовать в таком деле другому человеку – даже близкому другу; что он мог посоветовать, глядя со стороны? В общих же чертах между ними давно переговорено было о многом, и Прохорову оставалось лишь собрать волю, оттого что теперь он, пожалуй, сомневался не в Светлане, а в себе. Аратов считал, что сам не колебался бы в подобном положении, он бы за одного себя решал, зная о неспособности своей избранницы хитрить и рассчитывать, и если б вопрос заключался в том одном, ехать за ней или нет, он не раздумывал бы; то, стремилась ли она к нему, чтобы уже всегда быть вместе, или же только хотела любыми способами вернуться в Москву, для него, как он считал, пока не имело бы значения: в любом случае он возвращал бы Таню себе. В любом случае он был бы счастлив, оттого что сделал добро своей возлюбленной. С изумлением он открывал в себе нечто новое: потребность дарить.

Пока же ему было неловко получать что-то, не делясь с нею; сию минуту – слушать без неё песни. Правда, вслушавшись в стихи, он подумал, что может и не сойтись с девушкой во вкусах: если он сам сразу, с первых же строк, ощутил себя единоверцем с поэтом, то она могла оказаться и безбожницей. Готовый вместе с автором молиться на московские дворики или на арбатские переулки, он не заблуждался насчёт Тани – что там Арбат, когда она вообще плохо знала и равнодушна была к своему городу, как призналась однажды. Аратов и Таня выросли в непохожих, непомерно далёких один от другого районах, то есть – непохожими людьми. Они тем более разными были, что в пять лет разницы в возрасте уместилась война: почти ровесники, они принадлежали к разным поколениям.

Аратов не знал, какая разница в возрасте была у него с нынешним поэтом, но чувствовал, что они оба родились по одну сторону войны. Он понимал стихи, даже несмотря на предвзятость, и увлёкся настолько, что стал плохо слушать: повторяя про себя понравившуюся строчку, пропускал другие, даже целые четверостишия – и не досадовал на это. В том мире, о котором сейчас напоминали ему, существовали дом и любовь Аратова, только вере был нанесён урон, и ценности пропадали: по улицам бродили ночные троллейбусы, но исчезли старые трамваи с разноцветными, чтобы издали узнавать номер, фонарями во лбу и с открытыми площадками; так интересно бывало в детстве кататься на подножке или же – усевшись бочком на барьер, ограждавший проём с противоположной входу стороны, мимо переулков, где упущенный девочкой шарик легко одолевал двухэтажную высоту, а вдогонку неслись звуки радиолы (вся Москва слушала одни и те же пластинки); где-то здесь он встречал некогда и девушку в синей маечке-футболочке – нет, в ковбоечке шла девушка, когда он остановился разглядеть её собаку.

– Вот вы чем занимаетесь, – сказала Наташа. – Опять Окуджава!

– Опять? Я слушаю впервые.

– Ты – и вдруг узнаешь что-то последним! Впрочем, ты пропадал куда-то.

– Там, где я пропадал, не следят за модой.

– Что же мешает – здесь? Напряжённая личная жизнь?

– Разве это жизнь? – ответил он с анекдотическим акцентом.

– И знаешь, Наташа, – вставил Прохоров, – он говорит вполне серьёзно, оттого что не находит себе места из-за отсутствия на нашей планете жизни. Личной. И раз её всё равно нет, рвётся в командировку на заработки.

– Тебе ещё не надоело? – всплеснула руками Наташа. – И зима прошла так, и всё лето!

– Во всех наших бедах… – начал Прохоров, но Аратов перебил:

– А в удачах? Нет, в том и дело, что в удачах мы не виноваты. То ли бед – больше на свете, то ли человек – пессимист от природы, а только удачи волнуют, кажется, меньше. Если прислушаться к рассказам или письма почитать, то их содержание – разве удачи?

– К чему это ты вдруг?

– К слову. Только посмотри, как мы говорим, сколько у нас слов, обозначающих вполне конкретные отрицательные вещи: страх, стыд, боль – до бесконечности. А вот плюсовые ощущения абстрактны и немногочисленны: радость, удовлетворение, восторг, нежности телячьи. То есть не составляются пары типа «чёрное – белое». Страх – и что в противовес? Боль – и нет антиболи. Нет антистыда.

– Если так, то человек, брат, величайший оптимист. Всё, что ты назвал, суть отклонения от нормы и диагнозы, а всё лучшее – не редкое исключение, а норма, о которой нечего и говорить, оттого что она повседневна. Нормальное состояние – не испытывать боли. Кого ты удивишь, вдруг заявив, что тебе сию минуту не больно? Вот и термин не нужен.

– Не испытывать боли – разве естественно? – засмеявшись, ухватился за новую идею Аратов. – Это надо души не иметь. Это не жизнь тогда, а существование.

– А ведь знаешь, что не послушай ты Окуджаву – и твои суждения уже и в этом разговоре были бы иными – более благородными или более подлыми, неважно, но иными.

– Ну, это уже банально. Так можно сказать о чём угодно.

– Верно, потому что всё отражается на всём.

– Но тогда… – неуверенно проговорил Аратов, – тогда и случайности невозможны? И всё предопределено? И Бог есть?

– Во все времена считалось, что упоминать всуе Бога… – начал Прохоров и неожиданно засмеялся: – Мы – как типичные русские мальчики, как у Достоевского: вот и собрались в кабаке, а спор – о Боге и о бессмертии.

– Я не читал, не могу я его