Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

её зрелища, словно слишком долго ждал увидеть и вот сейчас разрешилось как надо. Но, скользнув взглядом по чёрно-красным полотнищам и хмурым лицам и припомнив дурную примету, он подосадовал, что явился не вовремя.

Траурные тяжёлые грузовики как раз выезжали из ворот. Заводской гудок, поддержанный автомобильными сигналами, заставил оглядеться в поисках объяснения. Неожиданно заметив среди чужих однокурсника, Аратов поспешил подойти с вопросом:

– Кто умер?

Старый приятель горестно покачал головой, услышав, как оговорился Аратов, потому что смерть от болезни, в постели, была бы совсем другим делом, да не каждому отпущено столько лет и удачи, – а потом назвал имя того, с кем они оба вместе учились. Несколько дней назад тот, наверно, как и они сами, его ровесники, ещё не верил, что смертен.

Три гроба плыли впереди и выше процессии, и оркестр травил душу мелодией, которую Аратов до сих пор ни разу не услышал безнаказанно – так, чтобы не продолжала потом навязчиво звучать в мозгу вплоть до ночи и сна.

Того, кто погубил этих троих, сейчас тоже в последний раз везли в цинковом ящике по московским улицам, больше не способного ни на самодурство, ни на раскаяние. Идя в траурной процессии, Аратов постепенно узнавал подробности несчастья: неисправность, обнаруженная, когда огромная, как Александрийский столп, ракета уже стояла на старте, необходимость слить перед ремонтом топливо, что на много часов задержало бы пуск, и гнев заезжего вельможи: «А если – война? Вы что, и тогда отложили бы работу на завтра? Тут всех дел – минут на сорок. А ну, вперёд!» – двинувшегося впереди техников и свиты, устыдив их. Работа с заправленными баками кончилась тем, чем и должна была: кто-то завопил в ужасе, и некоторые даже не успели оглянуться на крик, потому что тут же полыхнуло, грохнуло раз и ещё, и потом уже горело и гудело долго.

С таким чувством, будто что-то непоправимо плохое не только погрозило, но уже произошло в его собственной жизни, Аратов вспомнил, как накануне в который уже раз просился в командировку. Только что огорчавшийся тем, что полигон снова отдалялся в пространстве и во времени, сейчас он почти благодарен был начальству и судьбе за свою нынешнюю безопасную жизнь в столице. День здесь был пасмурным, и Аратов, привычно сравнивая, подумал, что над Аулом должно сейчас светить ослепительное солнце и что недавняя авария на соседнем полигоне тоже, конечно, произошла под ясным небом – словно это имело какое-то значение.

* * *

Мольберт был так подвинут к двери, что первый взгляд входящего сразу падал на законченное полотно. Растерзанное, размётанное дерево с разверстым в крике, обугленным ртом закрывало широко распахнутыми обнажёнными руками немые лица двух бледных светил, и Аратов понял, что уже видел эту натуру или думал о ней – во сне, может быть, и что существует нить, связующая сюжет с событиями не Прохорова, а его, Аратова, жизни.

– Надо бы, как всегда, промолчать, – сказал он. – Что тебе мои словеса? Да только сегодня мне кажется, что это – недавний мой сон, только не знаю, о чём.

Он считал, что – о Тане, но, не договорив ещё, вдруг осознал: о той самой аварии.

– Опять хвала! – вскричал, дурачась, Прохоров. – Нет, брат, ты мне не судья. Хула нужна, хула! Только она и продуктивна.

– Не кокетничай, – отмахнулся Аратов. – Вещь мне нравится, оттого что я узнал в ней своё, но комплиментов ты не дождёшься.

– А обвинений в рассудочности?

– Обвинений? Боюсь, что это как раз и были бы комплименты, оттого что рассудочность, возможно – будущее искусства. По крайней мере – не прошлое. Если прежде живописцы производили пищу для пустого глаза, то теперь этого мало, теперь – для головы.

– Для пустой головы? – рассмеялся Прохоров. – А знаешь, кстати; в чём проявилось развитие искусства за тысячелетия? Древние изображали дискобола перед движением, а мы – в момент броска. И это – весь путь!

– И в самом деле! – изумился Игорь, припомнив недавнюю сенсацию – скульптуру человека, выпускающего из рук спутник. – Но если это так, то как же понять, на какой ступени стоишь? За тысячи лет – вот этот жалкий приступочек? Нет, у нас думают проще: «Размаха шаги саженьи» – и сразу знаешь, шагнул или нет.

– Да не знаешь, куда. Вот уж не ожидал, что ты заговоришь лозунгами.

– Ты, несмотря на своё возражение, ты же понял меня? Это красивая мысль – о дискоболе, только ты нарочно не говоришь об абстрактном искусстве.

– О котором мы с тобой ничего не знаем, и о котором никому невозможно знать.

– Зато можем мечтать, фантазировать. Там ведь, я думаю, уже не момент до или после броска, а – символ, почти математический знак.

– Вот речь не мальчика, но мужа. Сразу – разбил, поставил на колени и прочая, и прочая. Короче, с меня штраф. Владей.

И протянул тонкую книжечку в бумажной обложке.

– Ахмадулина! – ахнул Аратов. – Как ты сумел? Я – отчаялся найти.

– Не имей сто рублей… Хотя, честно говоря, досталась с трудом. Стихи нынче в ходу. А ведь совсем недавно – никогда не забуду – прошу в магазине книгу, а продавщица вежливо предостерегает: «Но это – стихи»!

– Теперь и со сцены начали читать.

– Чуть не забыл самое главное: меня обещали повести на выступление Ахмадулиной в «Молодежном кафе». Мы можем пойти вместе.

– А я хотел улетать! Нет, жизнь в столице прекрасна. А Наташа? Снова обидится?

– Уже обижена – куда больше? Да и я… Конечно, я понимаю тебя, а вот за Наташку обидно. Ты просто ничего не понял.

– Мы не ссорились, – хмуро проговорил Игорь.

– Не ссорились, а как помириться, не знаете? Смотри, всё от тебя зависит. И вот этот вечер в «Молодёжке»… Честно говоря, я чуть было не отказался, но вовремя вспомнил о тебе. Если бы можно было, я бы отправил вас двоих, с Наташкой – миритесь на здоровье, да беда в том, что приглашают-то – меня, и не столько для того, чтобы я послушал стихи, а чтобы поговорить, возможно даже и о делах, и о деньгах.

– Но всё же – стихи, и как же ты можешь не хотеть?

– Я слушал её недавно (завидуй!), и нельзя же – подряд, надо и на других посмотреть. Вот на кого бы я пошёл – это на Окуджаву.

– Вот-вот, я всё хотел спросить, – оживился Аратов. – Что такое этот Окуджава? На работе мне все уши прожужжали, мол, есть такой, как же ты не слышал, пишет сам и слова, и музыку – и этого