Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

бородач, Далматов. – Мы ещё со школы привыкли отпихиваться от любых нагрузок. А здесь нам тем более легко отвертеться: мол, нагрузки – в КБ, а комсомольцы – в экспедиции. В результате мы только платим взносы, а нам бы и вправду надо что-нибудь придумать: не в здешних коридорах газеты вывешивать, а сделать так, чтобы на полигоне чувствовать себя людьми.

– Твои предложения? – быстро спросила Зина.

– В том и беда, что ничего не приходит в голову, – развёл руками Далматов. – Но вот придумал же Игорь стоящую, будто бы, вещь, а мы с ним спорим. Вот та же газета: если она и в самом деле окажется на высоте, то почему бы не делать сразу две?

– Сто, – фыркнула Зина.

– А Далматов дело говорит, – с некоторым даже удивлением проговорил Аратов. – Что стоит отстучать на машинке несколько лишних экземпляров? Только уже не два, а – по числу площадок. Да, кстати… Ребята, кто-нибудь, кто поближе к выходу, взгляните, не пришла ли Парахина. Нехорошо заставлять человека ждать.

– Так ведь Руслана нет, – напомнил Винокур.

– Он знал, во сколько мы должны были начать.

На этот раз, когда Парахина вошла, Аратов ужаснулся, хорошо рассмотрев её одутловатое лицо, мясистый большой нос, жидкие волосы и выкаченные светлые глаза без ресниц и вспомнив, как отозвался о ней, отвечая Винокуру. «Как же к ней, пишут, мужики толпой валили? – поразился он. – Враньё, конечно, да ведь на безрыбьи… А метко прозвали – Севрюга!» Встретившись взглядом с Винокуром, Аратов увидел его усмешку и, покраснев, покачал головой. И оттого, что он не мог сию же минуту всё разъяснить и оправдаться, ему вспомнилось о Винокуре дурное – и мытьё ног в ведре для ухи, и съеденную луковицу – единственную в их хозяйстве, а скорее всего и во всем Ауле, – припасённую для той же ухи; тогда это привело к настоящему бойкоту: с Винокуром надолго перестали разговаривать – но с него всё было как с гуся вода.

Начать Аратову было просто: на столе лежало письмо с полигона. Зина взялась было прочесть его вслух, но он не дал: хотел сделать это сам, с тем расчётом, чтобы первое после чтения слово было не его.

– Пусть сама расскажет, – глядя в пол, угрюмо сказал Далматов, когда чтение кончилось. – В бумаге, в общем-то, ничего нет. Такую телегу можно легко накатать на любого из нас, была б охота. А то: «В отсутствие соседок!..» – да ведь если отсутствовали, то и не видели же! А пишут! Нет, пусть – сама, подробно. Не смейтесь, я не о том, а чтобы – не общие слова. Если бы меня спросили, я бы вообще погодил, пока с полигона не приедут живые люди – те, что в курсе,

– Теперь поздно, раз собрались,

– Разойтись недолго.

– Чего тут рассказывать? – неожиданно низким голосом (утром, со слезами, не такой был) заговорила Парахина. – Ну, ходила я с двумя. Законом разрешается. Одна я, что ли? Вон и сама Дьяченко только знает – хиханьки да хаханьки.

– Так что же, в письме верно написано? – спросил Аратов.

– Ну, приходили гости, не без этого. И я ходила. В одиночку на койке и вы не сидите.

– Здесь немного не так написано. Я при чтении это место опустил и сейчас вслух не буду, а вы возьмите письмо, перечтите.

– Там говорится, что к тебе и ночью приходили, – сказал Винокур. – Есть же какие-то правила общежития… А ты ведь комсомолка, на тебя другие равняться должны.

– Что на стене в общежитии висит, я отродясь не читала, – с вызовом сказала Парахина. – Наши правила – живи и спасибо скажи. А гости… Я и говорю: что одной-то сидеть?

– Ты плохо меня поняла. Я вот о чем: наш отдел работает в особых условиях, в отрыве от дома, и каждому важно сохранить человеческое лицо. Главная задача нашей организации – главнее производственной – поддержание дисциплины, Поэтому аморальное поведение… Чёрт побери, легче было бы называть вещи своими именами, но это – будь мы наедине, а вот при Зине…

– А при Парахиной – можно? – возмутилась Семёнова. – Она такая же комсомолка, такая же, в общем, женщина, как я. И не выступай так, словно ты ей свечу держал.

– Ты, Зина, вынуждаешь меня задавать Парахиной нескромные вопросы.

– Спрашивайте, коли интересно, – равнодушно отозвалась Парахина.

Вопроса, однако, не последовало, и наступила пауза. Аратов думал в этот момент о другом: о том, что високосный год, наконец, скоро истечет, а в следующем, быть может, уйдут в небытие свалившиеся на него неприятности (они сводились к потере Тани, но ему уже казалось, что неудачи преследуют во всём) и случится нечто доброе, чего он давно ждал, но представлял себе не в подробностях, а лишь в образе живого светлого пятна.

– Мы находимся в трудном положении, – пришлось начать ему, когда молчание затянулась; он с неудовольствием поймал себя на том, что повторяет интонацию Лободы – не хватало только ещё пожевать губами. – Нет, я не то говорю. Давайте подумаем, имеем ли мы право на это разбирательство. У нас на руках письмо, но это никак не документ, а обвинения, содержащиеся в нём, голословны: мол, Парахина такая-сякая. Мне пока ясно только, что обстановка на площадке нездорова: если уж не разврат, то кляузы. Между прочим, большинство членов бюро работают именно там: Гедич, Семёнова, Далматов.

– Но я давно сижу дома, – развёл руками Далматов. – А до того… Что касается Парахиной, то говорили, конечно, что Вера девушка добрая, но безобразий я сам не видел, это скажу точно. Я всё же за то, чтобы проверить письмо.

– С площадки её, между прочим, не соседки выслали, – перебил Винокур, – и давайте не будем отвлекаться. Вера же не отрицает. Пусть только не молчит, а поможет нам, и тогда этот разговор пойдет ей на пользу. У тебя, Вера, наверняка есть тут свой парень, с которым ты встречаешься. Да ты не отворачивайся, не отворачивайся, смотри в глаза. Так вот, вдруг твой парень узнает, сколько было у тебя других ухажёров?

Аратову показалось, что сейчас он услышит от адвоката в напудренном парике: «Протестую, милорд!» – и, улыбаясь этой своей фантазии, сказал неуместно мягко:

– Мы, Толя, не о том. Ты увлекаешься.

– Скоро скажут, и в кино не ходи, – буркнула Парахина.

– Может, у человека личная жизнь не ладится, – предположила Зина, и Винокур, рассмеявшись, продолжил:

– И он решил сделать её общественной.

– Не лучше ли нам разойтись? – вдруг спросил Аратов.

Ему велено было разобрать дело сегодня и сказано было, чем завершить; собственное мнение следовало оставить при