Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Не все же так, – возразила Наташа. – Они пусть не о высоком, но иногда об очень сложном говорят.

– Иногда. А я говорю о массе. И у меня такое впечатление, что многим попросту либо некогда, либо незачем задумываться. При Достоевском не было массовых зрелищ. Пусть они лишь следствие, порождение, но только все мы часто отвлекаемся на пустое.

– И бессмертия больше нет?

– Почему ж? Есть, оттого что ум совершенствуется. И знаний прибавляется. Но я ещё не могу объяснить, тут раздвоение какое-то: с одной стороны – футбол, а с другой – бесспорно, что мы в среднем намного просвещённее, чем были сто лет назад.

Наташа хитро прищурилась:

– И Окуджава выше Пушкина?

– Я сказал: в среднем.

– Знаешь, глубина пруда в среднем была полметра, а корова – утонула.

– Можно уйти от ответа и так: мы с тобой выше… нет, не выше, а богаче читателя пушкинских времен. Грубо говоря, он сам читал только тех, кто был до Пушкина, а мы – их же плюс тех, кто жил после. Мы умнее на литературу целого столетия.

– То есть Пушкин даже и Пушкина не читал? Это пробел!

– Игорь Достоевского не знает – вот пробел, – сказал Прохоров. – А что касается тех, кто после, то мы их либо не успеваем прочесть, либо книг не можем достать. Читаем что попадётся, вопреки потребностям – и потому, что выбора нет, и потому, что не знаем себя, ведь потребности – это отражение характера.

– Черты которого, – подхватил Аратов, – меняются в том числе и от чтения.

– А я просто люблю читать, – вздохнула Наташа.

Невнятно проговорив что-то о необходимости растопить их всех изнутри чем-нибудь горяченьким, Прохоров вышел на кухню. С его уходом стало не о чем, а вернее, нельзя говорить. «Он нарочно оставил нас!» – гневно подумал Аратов. Он не мог держаться естественно под взглядом Наташи.

Музыка вдруг смолкла: оборвалась лента. Аратов щёлкнул выключателем, но коричневая змейка успела свить на полу несколько колец. Теперь он мог отвлечься от беседы.

– Как ты живёшь? – выдавил наконец он.

Наташа засмеялась:

– Нужно отвечать? Прекрасная погода на дворе, если бы не дождь, не правда ли? Впрочем, живу, как и раньше: сплю, ем, до шести вечера стучу на машинке.

– Это всё?

Он говорил рассеянно, она же видела – занят был, склеивал пленку.

– Дай, пожалуйста, сигарету.

Он подал ей лежавшую возле магнитофона пачку, поднёс зажигалку, посмотрел, как Наташа закуривает. Ему всегда нравились её пальцы.

– Как же я… – спохватилась она. – У тебя руки в ацетоне, могли вспыхнуть!

– Спасала бы меня, дала бы кровь…

– Вот и породнились бы.

– Не отказался бы от такой сестрёнки. Впрочем, ацетон высыхает мгновенно.

– При чём здесь ацетон? Если людям не о чем говорить, кто их тянет заполнять паузы чепухой? Андрей со Светланой тоже всё заполняли паузы – так и не сказали путного.

– Если б он знал, что говорить! Да и нужно ли…

– Не знал, думаешь? Просто все вы боитесь решений.

– Что за планы у Андрея? – смутившись, спросил Аратов. – Ты, наверно, в курсе?

– Если бы между нами были возможны такие разговоры! Эту историю вообще скрывают от меня. Я даже толком не знаю, с чего начался весь этот бред.

– Если угодно – с утренней чашки кофе.

Когда это было – полгода, год назад, ещё раньше? Этого никогда не было – настолько жизнь под Ригой отличалась от остальной его жизни. Воспоминания о месяце отпуска походили на главу из увлекательного романа, написанного не о нём: автор не упоминал о Тане. Сам он, Аратов, кажется, не бывал в местах, где происходило действие, только начитан был о кострах инквизиции, о плутовстве, о долгом возведении готических соборов, об органных мессах, и теперь ему приходилось только верить рассказам многоопытного друга; этого недоставало, чтобы помочь развязать затянутый в Риге узелок.

– Началось с того, – повторил он после изрядной паузы, – что я чрезвычайно галантно пригласил незнакомых дам на кофе.

– Вот как. Раньше ты, кажется, не был ловок.

– Мне всегда удавалось найти общий язык со старушками, именно – с мамами и бабушками моих знакомых. Одна из упомянутых дам как раз пребывает на пенсии. Ну и потом, я же не для себя старался, я роль играл – по системе Станиславского.

– Что с нами со всеми творится, Игорь? – неожиданно тревожно проговорила девушка. – Заводим китайские секреты, куда-то разбредаемся. Андрея – и того не дозовёшься.

Ничему он сейчас не завидовал, кроме способности Прохорова чуть что уходить с головой в работу. Не имея такой возможности, Игорю приходилось носить тяжесть в себе.

– До каких же пор бегать компанией в кино? Мы взрослеем, Наташа.

– Но ведь не стареем же. Только делаемся чужими. Недавно встретила Котлярову – ты помнишь её?

– Слабо. Помню, что у неё была роскошная квартира на Новослободской, где всегда можно было собраться, а вот другие достоинства запамятовал. Тем более, что эта постоянная возможность так и не реализовалась.

– Ну, главное ты помнишь. Мы-то с ней были подружками, сидели на одной парте, и даже что-то хорошее происходило с нами обеими. Просто с человеком было связано славное время… Да, так вот, встретились на ходу. Она торопилась или делала вид, и я без сожаления скоро распрощалась: не о чем было ни расспросить, ни рассказать. Так, обычная бабская трепотня. Мне вдруг стало грустно – столько хорошего ушло.

– Разве не будет больше?

– Будет – другое.

– А если другое – лучше? С каждым разом? Развитие идет не по кругу – по спирали.

– Вот, оставь невинную девушку с инженером, – пробасил из дверей Прохоров. – Она ждёт – про любовь, а он ей – о спиралях.

Наташа вспыхнула и помрачнела.

– На днях была одна любопытная сцена, – живо сказал Аратов. – Передо мной в буфете стояли женщины, а вся торговля – одни пирожки. Одна говорит продавщице: «Мне с мясом», вторая: «Мне с повидлом», а третья: «А мне – про любовь». Тихо так, застенчиво.

Прохоров поморщился, но потом всё же поинтересовался:

– И что же буфетчица?

– Обругала, конечно. Типовой случай: неумные люди не любят идиотских вопросов. Попробуй сам задать кому-нибудь такой – да что там, просто нестандартный, да о тех же пирожках: спроси, не с чем они, а из чего. Одна из ста ответит, что из теста и повидла, а от остальных услышишь: не мешай работать. А ещё шляпу надел!