Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Да именно сейчас и надо! – вскричал он. – Новый год – у всех и нескоро, а встреча – у нас одних и сейчас.

Место для встречи казалось ему замечательным, между тем гостиничный номер представлял собою тесную каморку, оснащённую лишь раковиной – с одной холодной водой; туалет был общий на этаже. Неопытный путешественник, он считал это нормой; впрочем, об ту пору в Союзе следовало радоваться и такому ночлегу.

– Дай опомниться, – лепетала девушка. – Свалился как снег на голову.

– Ещё надо ёлку нарядить.

Хорошо было, что сразу нашлось дело – в первые минуты свидания нельзя было говорить о серьёзном, а другое не шло на ум; теперь, за таким домашним занятием, оба успокоились, и им особенно приятно было, обмениваясь только короткими репликами, встречаться взглядами или, передавая игрушку, касаться руки.

Как только ёлка была готова, Светлана попросила:

– Я устала и хочу прилечь.

Впереди была долгая новогодняя ночь, и Прохоров, радуясь наивности предлога, принялся стелить постель, осторожно выведывая, найдётся ли в ней место и ему.

Потом время понеслось вскачь, он не успел оглянуться, ничего не успел, как уже пора было уезжать – казалось, они только и сделали, что убрали ёлку, посидели вечер за праздничным столом да прогулялись разок по тихому, несовременному городу. Настолько незаметно прошло время, что, когда Светлана в последнее утро жалобно протянула, что вот, они так и не успели поговорить, Прохоров понял, что она и не ждёт ответа: что такое были оставшиеся три или четыре часа, если им не хватило трёх суток? Правда, в его власти было заменить приятное обсуждение своим коротким решением, остальное они доверили бы почте, но Андрей не сумел пересилить себя; приехав, чтобы сделать предложение, он вдруг упал духом.

На второй день, когда они вышли побродить по городу, Светлане понадобилось зайти в своё общежитие, и она надолго оставила Прохорова дожидаться на улице. Он послушно отправился на одинокую прогулку. Заметив в конце узкой улочки башню маяка и поспешив туда, он оказался на высоком берегу залива. Внизу, залитый солнцем, шумел порт, странный на краю замёрзшего моря. Работа шла в полную силу: людей он не видел, но краны, похожие на боевые машины уэллсовских марсиан, простуженно дыша паром, перетаскивали связки неведомо по какой воде приплывших брёвен. Сочувственно посмотрев на них, застрявших на чужой планете, он порадовался тому, что сам и в этом незнакомом городе был – дома.

Всё это хотелось зарисовать. Андрей вытащил из кармана блокнот – и оставил затею, оттого что карандаш не держался в замёрзших пальцах. Он успел сделать только одну зарисовку: на берегу хозяйничали боевые треножники марсиан.

Назад ему пришлось спешить – он запыхался и расстегнул пальто. Светлана уже ждала его на крыльце.

Комната общежития была просторна; скупой завхоз сумел бы прибавить ещё одну, а то и две койки к тем трём, что уже стояли там. Прохоров, уверенный, что сразу узнает уголок Светланы, остановился на пороге; все кровати были убраны одинаково, каждая – с тремя подушками, составленными одна на другую в нелепую островерхую башню, и над каждой одинаково пестрели на стене картинки из журналов. Отчуждённо подумав, что тут недостает лишь базарного коврика с лебедями, Прохоров спросил с деланной непринужденностью: «Ну, которая тут твоя?» – но и когда указано было, не понял, какое же место может принадлежать избранной им, непохожей на других девушке, – не угадав койку среди одинаковых, удивился про себя тому, какого пустяка иной раз бывает достаточно, чтобы повернуть жизнь; в том, что она сию минуту повернулась (или, напротив, отказалась вертеться – как посмотреть), Прохоров не сомневался.

Ему уже не выговорить было то, что собирался и чего ждала от него Светлана: сами собою нужные слова уже не складывались и не вылетели б, а произносить их лишь по обязанности, лишь ради исполнения долга – он считал нечестным. Когда на следующее утро Светлана, ещё надеясь на что-то, посетовала: «Ну вот, мы так и не успели поговорить», – он ухватился за её слова, повернув так, словно и вправду вышло всё время и теперь уже и захочешь – не поговоришь.

Потом, в самолёте, он думал, с новым из-за движения домой настроением, что напишет Светлане, как только приедет, всё то нужное и ласковое, что она хотела бы прочесть. На деле же получаса, нужного для письма, сразу по приезде не нашлось, а потом, после встречи с родителями девушки, желание писать пропало вовсе.

– Ты скажешь: глупо, – говорил он Аратову, – да я и сам понимаю, что не с тёщей жить, но она так приторно меня обхаживала, что впору было заподозрить неладное. Даже муж осторожно одергивал её, а она вилась и вилась вокруг, оплетала словами, да так сладко и липко, что захотелось запить водою. Честное слово, я у них водички попросил. Мужу она слова не дала сказать, а с ним, чувствую, разговор пошёл бы иначе, и результат был бы другой: тот спросил бы, как там да что, как дочка и что я намереваюсь делать – я бы так же обстоятельно рассказал, и, глядишь, вопрос и решился бы, и скрепили бы договор доброю чаркой. Но эти лисьи ужимки – и всё-таки жёлчная ирония в речи! Они решили всё. Я едва не удрал раньше времени.

– Ты и в самом деле женишься не на тёще, – обескураженно проговорил Аратов.

– Но буду жить под постоянной угрозой встречи с ней. А родится сын – это уже ежедневный контакт.

– Ребёнок, может быть, через десять лет родится. К тому времени притрётесь.

– Жаль, ты там не присутствовал. Ей же, тёще, плевать было, кто я, ангел или подонок, и, главное, плевать было, что я расскажу о дочери – такое впечатление, что она подбивала на сделку. Я вышел – как из болота выбрался.

* * *

До сих пор Аратов, кажется, всегда знал заранее или думал, что знает, как поступать – во всяком случае, принимал во внимание вовсе не такие неверные вещи, как чувства или привязанности, а – здравый смысл либо те общие правила, с которыми согласился будто бы раз навсегда; поэтому он теперь нет-нет да вспоминал день, когда усомнился в этих правилах – день, когда разбирали дело Парахиной. Всего лишь годом раньше он, твёрдо зная, что такое хорошо и что – плохо, настоял бы на её исключении, но тут вдруг понял, что нужно не казнить, а миловать – вовсе не с целью доказать Лободе свою самостоятельность, а из сочувствия к девушке, ему