Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Знаешь, чем тебя мучает фиктивный брак? – принудил себя рассмеяться Аратов, которому неприятно было упоминание о Наташе. – Вовсе не пожизненной каторгой, а – разводом! Это будет выше твоих сил.

– Мудрец! – обиженно пробурчал Прохоров, поглаживая свой ёжик. – О фиктивном не может быть и речи, и вот я, подлец, Светлане не верю, а она возьми и скажи: «Я сына хочу». Я глупо заулыбался, спрашиваю: «От меня?»

– И ты говоришь об этом спокойно! – вскричал Аратов, вздрагивая от мысли о том, что и Таня могла бы сказать такое – ему, и отгоняя это предположение как невозможное: оттого невозможное, что, встретив Таню невзрослой, он хотел бы, чтобы она всю жизнь оставалась такою, какой он полюбил её – своенравным и беспечным ребёнком, чуждым житейской прозы.

– И она говорит: «От тебя»!

Только вскользь упомянул Прохоров о Наташе, и уже нельзя было не думать о ней: вот с кем можно было бы связать любые земные, человеческие дела. Не потому ли он так легко причинил ей боль? Объясниться начистоту, чтобы беда произошла на его глазах, Аратов не захотел, думая, может быть, что если не спешить с этим, то поможет случай, что-то образуется само собою – и поступил худшим образом. Наташа, кажется, многое понимала, но им ещё можно было сохранять прежние товарищеские отношения, пока однажды, забывшись, Аратов не заговорил при ней с Андреем о Тане – тотчас осёкся да и не назвал имени, но слово было сказано; в этот вечер Наташа плакала из-за него. Досадуя на себя, он несправедливо подумал: «Сама виновата». После этого, заходя к Прохорову, он старался не сталкиваться с нею, что оказалось так же трудно, как преодолеть соблазн, будучи возле телефона, набрать Танин номер и хотя бы только услышать голос, а самому промолчать; рано или поздно мог произойти срыв, и самое лучшее сейчас было бы уехать подальше. С глаз долой – это выход был, и Аратов стал мечтать о полигоне, о той самой командировке, какую недавно равнял едва ли не со ссылкой. Ему и общество, в каком пребывал в экспедиции, стало казаться – отсюда, на расстоянии – много ближе и понятнее, чем было; к тому ж, он чувствовал, что выделился из круга старых своих московских друзей – не вверх и не вниз, но приобрел что-то своё, так что уже и смешать его с другими или не заметить среди них стало нельзя. В этом кругу протекала год назад вся его жизнь, а теперь Аратов не удерживался в старых пределах из-за той центробежной силы, какою для каждого рано или поздно становятся большое чувство и настоящее дело. Увлечённость его последним была понятна далеко не всем, только Прохоров относился к ней серьёзно – и то сомневаясь в правильности выбора.

– Эта работа – не для тебя, – сказал однажды Андрей. – Тебе нужно что-то ещё сверх службы, а ты насилуешь и губишь себя. Правда, сегодня тебя потянуло туда не из-за работы, я вижу, тебе отчего-то стало невмоготу дома. Что ж, я не расспрашиваю, а ты лети, не думая. Там, не спеша, передумаешь сто раз. Теперь, если б только можно было, и я с удовольствием последовал бы за тобою, мне ведь тоже надо принимать решение – и поскорее.

– Тоже? – переспросил Аратов, удивляясь тому, как одновременно они подошли к кризису, и вдруг добавил невпопад: – Посоветуй же, что мне делать.

– Что тебе делать? Можно подумать, что ты летишь впервые. Стало быть – женщина?

– Ты верно сказал: что-то ещё сверх службы – но как узнать, что?

– Всё еще – Мисс Черёмушки? Что у вас случилось?

– В том и дело, что не случилось, не происходило… Я ничего не знаю о ней.

«Я ничего не знаю о ней», – с горечью повторил он про себя, имея теперь в виду не отсутствие известий, а то, что они так и остались чужими друг другу.

– Беги в свою пустыню, – сказал Прохоров. – Беги.

– Но я же вернусь. Сбежать, ненадолго, можно лишь от женских капризов – и где взять столько пустынь? Нет, это не бегство. Там я нужен, а здесь… – он замолчал, поймав себя на надоевшем противопоставлении; ему претило так делить свою жизнь, чтобы где-то быть самим собою, а где-то – лишь играть роль. Иногда он начинал задумываться, не играет ли – в обоих случаях.

* * *

Хотел он этого или нет, а нужно было как-то начинать действовать в новом качестве комсомольского вожака; трудность была в том, что он не видел в такой работе нужды – во всяком случае, не понимал, каким содержанием мог бы её наполнить. Требуемых фанатизма либо тупого усердия, либо воображения ему явно не хватало, между тем в действительности вышло так, что не пришлось ничего выдумывать, а начать с разбора жалобы на одну из его новых подшефных, как он сам считал – с доноса.

Впервые Аратов сам вёл заседание бюро – был не один из общего числа, а один перед всеми. В новой роли секретаря он чувствовал себя как человек в замечательном, купленном на последние деньги светлом пальто, отправляющийся укладывать асфальт. Он утратил право сказать лишнее или оговориться, отделаться шуткой или промолчать, а между тем как раз сегодня и не хотелось бы высказываться категорически, оттого что рассматривалось персональное дело, и, значит, предстояло решать чужую судьбу, на что Аратов не знал за собою права. После случая с характеристиками в институте ему хотелось быть осторожней и справедливее, но сейчас он не имел даже возможности заранее составить для себя мнение: его попросту не посвятили в подробности. С обсуждением почему-то спешили, и настолько срочно было, что Аратов даже не волен был назначить время заседания, а просто получил указание от Лободы, возглавившего теперь, к удивлению многих, парторганизацию отдела, собрать бюро в ближайшие два-три часа. Аратов, задетый, огрызнулся, и только после этого Лобода медленно, как если бы его маленький рот плохо, с трудом открывался, объяснил:

– Пришло письмо из экспедиции. Эта девица, Парахина, уборщица с площадки Фомича – к ней, говорят, в гостинице очереди стояли. Ты знаешь её отца, он у нас шофёром.

– Как вышло, что письмо проверяли без нашего участия? – поинтересовался Аратов.

– Оно пришло вчера – какая проверка?

– Пришло вчера, а сегодня мои ребята на площадке могли бы поспрашивать что нужно. А то смотрите, как получается: мы получили непроверенную кляузу и на этом основании собираемся судить человека, причём в срочном порядке. Почему – в срочном? И кто поручится, что письмо