Конец света - Ребекка Уэйт

не очень-то хорошо. У нее случались мигрени, и она подумала, что вот-вот начнется приступ. Она решила пересидеть несколько минут в машине и никуда пока не ехать, посмотреть, разболится голова или нет. Приняла болеутоляющее, закрыла глаза и задремала в водительском кресле.

Когда спустя полчаса Кэти вышла из больницы, Вари по-прежнему находилась на больничной парковке. Она как раз только открыла глаза и удивилась, что Кэти уже вышла, – она считала, что должно пройти несколько часов. Вари вылезла из машины и помахала Кэти; Кэти очень удивилась, что Вари тут; Вари объяснила ей про мигрень. Процедуру отменили, сказала Кэти. Что-то перепутали, перенесли на завтра, но никто не потрудился ей позвонить, представляешь? Вари отвезла Кэти домой, но вот что странно: когда она вскользь упомянула об этом соседу, Грэму, и пожаловалась на бардак в больнице, могли бы подумать, что бедняжка слаба и ей все трудно, Грэм отреагировал неожиданно – сказал, что видел Кэти в гавани Обана на прошлой неделе, она там ужинала, а должна была быть в больнице.

– Может, тогда тоже отменили, – сказала Вари.

Но стоило карточному домику пошатнуться, как он развалился окончательно. Хотя доктор Торн уехал, а замещающие его врачи не были вовлечены в жизнь острова, секретарем врачебного кабинета была Эйлин Уорнер – а уж она-то прожила на острове всю жизнь. Она прекрасно знала все про бедную Кэти Кэмпбелл и ее рак крови и давно удивлялась, что та редко приходит к ним на прием. Сомнения сгущались, и Эйлин произвела очевидное действие – поискала в шкафу приемной медицинскую карту Кэти.

– Частично это правда, – докладывала она Флоре Маррей и Вари Гибсон в тот же день. – К врачу она ходила, и врач отправил ее на анализы. Но анализы были нормальные. Лечения не требовалось. Рака не было.

– Может, в больнице есть другие данные, – сказала Вари.

– Это не так устроено, Вари. И где тогда бумаги из больницы? Их обязательно посылают участковым терапевтам.

– Они не могли потеряться?

– Вари, не говори глупости.

– Ну просто трудно поверить, – сказала Вари. – Странный поступок.

– Гнусный поступок, – отозвалась Эйлин.

Вари и Флора все-таки не чувствовали себя вполне удовлетворенными. И составили дерзкий план. На следующей неделе отвозить Кэти на прием должна была Флора. Через двадцать минут после того, как Кэти вошла в больничные двери, Флора позвонила в онкологическое отделение из телефона-автомата на парковке.

– Добрый день, – сказала она, сама удивляясь, как фальшиво звучит ее голос. – Моя сестра у вас сейчас на химии. Я ее должна забрать в четыре часа, но опаздываю. Вы не могли бы ей передать? Ее зовут Кэти Кэмпбелл.

И когда после шуршания бумаг и отдаленных переговоров ей сообщили, что такой пациентки у них нет, она расстроилась, но не удивилась.

Флора проехалась по округе и вернулась на больничную парковку на час раньше договоренного. Она пила чай из термоса, пыталась читать прихваченную с собой книгу, но постоянно озиралась. В половине четвертого она увидела, как Кэти заходит на парковку со стороны дороги. На глазах у Флоры она деловито пересекла парковку и исчезла в дверях больницы.

Флора ждала.

В четверть пятого Кэти снова вышла. Теперь она брела медленно, сутулилась. Она с явным трудом преодолела расстояние до Флориной машины и слабо улыбнулась, когда Флора вылезла, чтобы открыть ей дверцу.

– Спасибо, – сказала Кэти, устраиваясь на пассажирском сиденье.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Флора.

– Хреново, – пробормотала Кэти. – Ужасное чувство, когда прикован к капельнице и оттуда в тебя вливается яд. Я провела в туалете последние сорок минут, меня рвало, они оставили меня еще ненадолго, чтобы понаблюдать. Прости, что я задержалась.

На этом терпение у Флоры и Вари кончилось. Они все рассказали Эйлин, а потом Грэму, и после этого о случившемся знал весь остров.

Позор. Жульничество Кэти неизбежно будет темой для разговоров островитян – и не только – на протяжении долгих лет. Все постоянно возвращались к вопросу – зачем? Потому что она дурной человек, говорили одни. Потому что она сумасшедшая, говорили другие. Она все это время над ними смеялась.

Ида тоже не могла понять, что думала мать, пока притворялась больной. В какой-то момент ей пришло в голову объяснение, что мать это делала ради них – чтобы дочерей на острове считали своими. Эта мысль Иду слегка согрела, но вскоре выяснилось, что ей не удается по-настоящему в такое поверить. Позже она стала думать – может, мать считала, что и правда в каком-то смысле больна и поэтому заслуживает внимания и заботы. Может быть, ей даже иногда казалось, что она отправляется на большую землю на химию, а не затем, чтобы сидеть в прибрежном рыбном ресторане в Обане. Ида уже начала понимать, что порой мысли людей выбирают извилистые и причудливые маршруты. И что во всем есть потаенные отсеки – ты можешь знать о чем-то, но при этом убирать это с глаз долой, в том числе от себя самой.

Ида, конечно, не могла выяснить, что на самом деле думала мать все это время, потому что они ничего не обсуждали. В этом состояла еще одна странность, с которой Ида до взрослого возраста не могла примириться, – когда их накрыло чудовищными последствиями, мать так и не призналась в содеянном, даже дочерям. Просто однажды пришла заплаканная и закрылась в своей комнате. Когда Ида постучалась и спросила, не хочет ли она поужинать, та сказала, что не голодна, что ей нужно отдохнуть. Мать наконец-то осознала, что скоро умрет, решила Ида, и ей стало безумно жалко и ее, и себя. Но дни шли, а соседи приходить перестали. Никто больше не приносил еду, никуда не подвозил, не вставал в очередь на готовку или уборку. Если Ида с кем-нибудь встречалась на улице, с ней не здоровались и старались даже не смотреть на нее. В ту неделю мать не пустила их в школу, сказав, что не хочет быть одна, хотя если девочки оставались дома, она не то чтобы с ними общалась. А когда на следующей неделе Ида и Шарлотта вернулись в школу, деяния их матери стали им известны почти сразу же. Мать наверняка понимала, что стоит им войти в класс, как они все узнают, но все равно ничего им не сказала, никак не подготовила. После ужасного разоблачения Ида с Шарлоттой об этом между собой тоже почти не говорили. Пожалуй, бывают вещи такие ужасные, что о них толком не поговоришь.

Не только мать оказалась заклеймлена позором. Конечно, все считали, что девочки были в