Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

Пока мы таким образом беседовали, пришел Ньима-дорчжэ и вручил министру паспорт. Просмотрев его, министр подал мне, а я в свою очередь передал его Учженю. Оказалось, что начальники Шигацэ (дахпонь), из опасения оспы, предписали цзонпоню г. Кхамба исследовать содержимое наших ящиков, чтобы предотвратить занесение заразы в страну. Такое полномочие давало цзонпоню возможность выманить у Учженя столько денег, сколько ему будет угодно; но так как ждать вторичного исправления паспорта было для нас очень неудобно, то министр посоветовал Учженю удовольствоваться и этим и постараться извлечь из него возможно большую пользу.

26 января

Учжень заявил, что услуги Пхурчуна безусловно необходимы для него, и просил, чтобы ему разрешили взять его с собою на шесть месяцев, прибавив, что без него он не поедет. После завтрака министр совещался с Тун-чэнем и пажем Гопа относительно того, как меня устроить. Все скоро было улажено; при этом мне не советовали оставлять у себя в качестве слуги Лхагпу, говоря, что жителям Шигацэ не следует доверять, так как все они хитры, лживы и недобросовестны. К этому министр добавил, что так как он решил взять меня на свое попечение, то мне нет никакой необходимости держать еще слугу на мой счет. Боясь, как бы он не заподозрил настоящей цели моего пребывания здесь, я поспешил покориться его решению, хотя надеялся с помощью Лхагпы быть осведомленным о всем, что делается в монастыре и в городе; без него же я очутился заключенным в стенах резиденции министра, так как, согласно существующим обычаям, я должен был находиться при особе его святейшества.

27 января

Учжень и Пхурчун были заняты приготовлениями к отъезду. Первый взял с собою пару одеял, выделанных в Чжэньцзе, и костюм из овчин, а Пхурчуну я дал пару своих собственных одеял для пользования ими во время путешествия. Кроме того, Учжень и Пхурчун купили себе большое количество овечьего жиру для раздачи его жителям Сиккима по пути. Сушеная баранина, цамба и овечий жир составляют любимые кушанья означенных жителей. Затем они наняли четырех лошадей для себя и под свой багаж.

Вечером мы были приглашены к министру на чай, причем Учжень формально откланялся министру, сделав его святейшеству три низких поклона и прося, чтобы его благословение всегда было с ним и чтобы милостию святых будд он мог невредимым достигнуть места своего назначения.

28 января

Сегодняшний день, десятый день двенадцатой луны, был признан весьма благоприятным для отправления в Индию. В 6 часов Учжень, Пхурчун и я отправились в апартаменты министра, где после краткой молитвы его святейшество пожелал отъезжавшим благополучного и приятного путешествия и возложил по шарфу на их шеи. По просьбе Учженя я обратился к Пхурчуну с кратким увещанием служить Учженю так же, как он служил бы мне самому, на что Пхурчун ответил: «Ла ласо, ласо», т. е. «да, да, сударь». Затем мы возвратились в свою квартиру Торгод-чьи-кхан, где после завтрака я подарил на прощанье по шарфу моим уезжавшим товарищам. Сцена прощанья была весьма трогательна; они проливали слезы, покидая меня здесь в одиночестве. Я сам не мог удержаться от волнения, уговаривая их беречь себя в снегах и остерегаться снежных обвалов. Наконец они в бодром настроении уехали по направлению к Дэлэл[219].

Немного погодя я послал Ван-чюг-чжялпо и пажа министра перенести мое платье, утварь и прочее на мою новую квартиру. Они принесли кое-какие вещи и сказали, что мой слуга Лхагпа, которому я вполне доверял, преспокойно унес с собою мои котелки и тарелки. Я немедленно отправился в Торгод-чьи-кхан и попросил Лхагпу отдать мне недостающие вещи, но он отозвался об них полным неведением, хотя мы и могли видеть, что они спрятаны у него под одеждою, и утверждал, что это злые духи (дэ) похитили вещи. Тогда я послал за нерпою и Тун-чэнем. Однако не было возможности обыскать Лхагпу, и нам пришлось удовольствоваться составлением списка как пропавших вещей, так и тех, которые были у меня, а затем Тун-чэнь, затворив в моем прежнем помещении двери на замок, сказал Лхагпе убираться подобру-поздорову домой. Тун-чэнь смеялся над плутовством моего «верного» слуги и дал мне понять, что я очень плохо знаком с тибетцами и что впредь не нужно полагаться на жителей г. Шигацэ.

29 января

Министр вошел в мое помещение и настоял на том, чтобы повесить занавес с целью разделить комнату на две половины, причем в северной половине поместить мои книги, а в южной – мое сиденье и кровать. Он сказал, что такого рода устройство необходимо, так как книги из мышьяковой бумаги, и я заболею, если постоянно буду вдыхать запах этих книг. Под моей комнатой находилась кухня (сол-таб); она давала столько тепла, что в библиотеке было сухо и тепло. В моей комнате было всего лишь одно квадратное окно в 4 фута вышины, из которого я мог видеть холмы Нартана.

В 9 часов мне сказали, что завтрак готов, и нерпа (так в оригинале; возможно, шерпа? – Ред. 2025) провел меня к министру. Мне был подан чай в прекрасной фарфоровой чашке. Затем Качань Гопа принес мне чашку цамбы и несколько ломтиков вареной баранины, но заметив, что я затрудняюсь приготовить из цамбы и чаю смесь вроде теста, как это делают в Тибете, смешал все сам, причем вертел на ладони чашку и размешивал муку и чай указательным пальцем.

В столовой был попугай, подаренный министру Чянь-цзо-шаром Ташилхуньпо, и маленькое шафранное растение, выращенное из семян, привезенных из Кашмира. Это растение, как мне говорили, шло очень хорошо, но не давало шафрана.

После завтрака я возвратился к моим занятиям и, с разрешения министра, начал в его библиотеке поиски санскритских книг. В полдень повар поставил около меня на глиняный камин котелок с кипящим чаем и затем после полудня снова наполнил его. Мне сказали, что пить холодную воду вредно; тибетцы пьют ее очень редко; миряне утоляют свою жажду холодным перебродившим ячменным пивом (чан), а ламы – горячим чаем.

Так как министр, согласно данному им обету, воздерживался от принятия пищи после полудня, как вечером, так и ночью, то он выразил желание, чтобы я ужинал с его секретарем; поэтому, когда зажгли лампу, я спустился вниз и беседовал с секретарем на кухне.

30 января

Сегодня я нашел три санскритских сочинения, написанных тибетскими буквами. Это были «Kavyadarsha», составленная Ачарья Сри Данди, «Chandra Vyakarana» Чандра Гоми и «Svarasvat Vyakarana» Ачарья Ами. Я был восхищен, заметив, что в них имеются объяснения на тибетском языке.

Пополудни я показал сочинение Сри Данди министру, который, к моему удивлению, мог дать мне о нем гораздо больше сведений, чем я ожидал, и знал наизусть всю книгу. «Данди, – сказал он, – жил более