Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

в конце концов я должен был уступить их желаниям. Мое, однако, мнение было таково, что в данном случае могло помочь одно только средство – отказаться от всяких лекарств, и действительно, благодаря такому режиму, которому Лхачам тотчас подчинилась, ее здоровье через десять дней заметно улучшилось.

Я часто беседовал с ней, и она, по-видимому, была ко мне расположена. Однажды министр высказал, что было бы очень хорошо, если бы мне удалось побывать в Лхасе и увидеть владыку Будду и перерожденца Шэньрэзига, Далай-ламу. Лхачам сочувственно отнеслась к этой идее, обещав поместить меня в своей резиденции в Лхасе и взять меня под свое попечение.

23 марта мы выехали обратно в Ташилхуньпо. На пути к Таши-гану я видел ягнят, щипавших молодую травку. Сельские жители усердно пахали землю яками, которые были украшены волосяными кистями красного, желтого, синего и зеленого цветов, раковинами и шейными перевязями из крашеной шерсти. У земледельцев существуют религиозные обряды, которыми сопровождается начало полевых работ и надевание при этом ярма (ня-шин) на яков. В это же время можно наблюдать интересные состязания в пахоте.

За Норбу кхюн-цзинем мы видели в отдалении на скале надпись: там гигантскими буквами были высечены слова священной формулы: «Ом вачжра пани хум, ом вагишвари хум, ом ах хум» и т. д.

В 3 часа следующего дня, когда мы подъехали к дому Дэба Шикхи, пошел сильный снег. 25 марта мы прибыли в Ташилхуньпо, и я вернулся к прерванным историческим занятиям.

Глава V

Путь из Ташилхуньпо в Самдин и далее в Лхасу

В среду, 26 апреля 1882 года, или по тибетскому календарю в 8-й день 3-й луны года воды и лошади, я выехал из Ташилхуньпо в Донцэ, предполагая сделать там последние приготовления к дальнейшему путешествию в Лхасу.

Мой повар Дао-срин, прозванный в шутку за вечно грязное и покрытое сажей лицо «старой галкой» (Аку чя-рок), на этот раз хорошенько умыл лицо и руки, надел новые кожаные сапоги и меховую шапку и помогал мне взобраться на лошадь.

Назначенный мне в спутники Цэрин-таши достал все необходимое для долгого путешествия: у нас имелись масло, мясо, толченая сухая баранина, коренья, рис, медный котелок, железная кастрюля, несколько кусков кремня, трут и мех. Кроме того, Тун-чэнь снабдил нас цамбой, чурой, гороховой мукой для прислуги и горохом для лошадей. Из предметов, добытых Цэрин-таши, особую ценность представлял бамбуковый сосуд для приготовления чая[239]. По его мнению, это была самая красивая и полезная принадлежность нашего хозяйства. В один из мешков, привязанных к седлу, я уложил аптечку, а в другой – платье.

В 2 часа пополудни мы двинулись в путь. Караван наш состоял из пяти всадников, ехавших гуськом: впереди ехал Тун-чэнь, за ним я, потом Цэрин-таши; кортеж замыкали повар и проводник. Ехали мы дорогой, знакомой уже мне по прежним поездкам. Ночевать остановились в Чян-чу, у нашего приятеля Дэба Шикхи.

27 апреля

Утром, когда мы встали, в воздухе висел легкий туман, а земля была дюйма на два покрыта выпавшим за ночь снегом. Перед домом я заметил несколько мужчин и женщин, которые копались в земле, отыскивая корень, известный у тибетцев под именем рампа. Это корнеплодное растение в некоторых местах достигает в длину 5–6 фут. Его выкапывают ранней весной, при недостатке овощей. Присутствие его узнается по коротким выходящим из земли росткам[240].

В Чян-чу мы задержались целый день, ожидая Цэрин-таши, который должен был остаться в Таши-чжяньцэ для некоторых закупок.

Вечерний чай нам приготовил седовласый монах По-ка-чань, служивший работником в поместье министра у Танага. Он много путешествовал, побывал в Коньпо, Нага, среди мишми и в Цари. Он рассказывал нам о том, как дикие лхокхабры[241] грабят тибетских пилигримов и как река Цан-по, стремительно низвергаясь с высоты гигантского обрыва Син-дон («Львиная голова»), вливается в ущелья Восточного Бхутана.

28 апреля

При отъезде проводить нас собрались все обитатели деревни, причем сестра Тун-чэня поднесла мне «шарф на счастье» (таши кхатаг). Дорогою мы видели многочисленные стаи журавлей (тоньтон), а также множество коричневых с красными шейками уток, которые плескались в реке и оросительных канавах. Ночь мы провели у мани лхакхана в Пиши, где Анпутти оказала такое же широкое гостеприимство, как и при прежних моих посещениях. Всю ночь шел снег, и хозяйские слуги, присматривавшие за нашими лошадьми, отвели их под крышу окхана[242], т. е. сарая в нижнем этаже.

29 апреля в 4 часа пополудни мы прибыли в Донцэ и остановились в чойдэ, но вечером явился Дэба Чола и предложил нам переехать в замок, где все еще оставался министр.

Тун-чэнь поспешил сообщить министру, насколько желательно его присутствие в Ташилхуньпо, где сотни лам ожидают его возвращения, чтобы быть посвященными в гэлоны. Он сообщил ему также, что Миркань пандита – монгольский хутухта, приехавший в Тибет с единственной целью заняться изучением наук под руководством министра, – решил переехать в Донцэ и просил отвести ему помещение в доме министра. Сознавая необходимость возвращения в Ташилхуньпо, министр, однако, не нашел возможным уехать ранее окончания умилостивительных обрядов в честь бога смерти Дорчжэ чжиг-чжэ, которые нужно было совершить по случаю болезни жены дахпоня.

2 мая

Во дворец прибыли местные монахи во главе с ученым старым ламой Пуньло для чтения Ганьчжура. Богослужение в честь Дорчжэ чжиг-чжэ должно было происходить в ньихоке[243]. На террасе, устроенной на крыше замка, были расставлены жертвы – торма[244]. Пол небольшой светлой комнаты на этой террасе был устлан коврами для лам. Тут же находилось возвышение для министра, а в углу комнаты была устроена часовня со всеми необходимыми принадлежностями ритуала, среди которых обращала на себя внимание цэги бумба[245], т. е. «чаша жизни», посвященная Цэ-памэду[246]. Умилостивительные обряды продолжались три дня.

8 мая

Сегодня пришло известие, что в Лхасе и других местах Центрального Тибета свирепствует оспа. Несколько смертных случаев было также и в Чжэньцзе. Кроме того, эпидемия появилась в трех или четырех пунктах между Чжэньцзе и Лхасой. Лхачам так боялась заразы, что заперлась в одной из зал и никого к себе не допускала.

9 мая Лхачам уехала в Лхасу, оставив на попечении министра своего третьего сына, 10 лет, который готовился к духовному званию. Перед отъездом Лхачам и двое других ее сыновей – Лхасрэ[247] и Кунди – около часа молились в различных часовнях дворца, а затем поднялись в пятый этаж к министру, чтобы принять от него благословение, после чего они простились с ним.

На дворе у ступеней лестницы стояла приготовленная для Лхачам белая лошадь под монгольским седлом с красивым узорчатым чепраком. Наконец Лхачам вышла. В пышном наряде из атласа и парчи (кинькаб), в головном уборе, украшенном жемчужинами, увешанная золотыми и рубиновыми амулетами и ожерельями из янтаря и кораллов, она походила