Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

мы повернули на северо-восток и, следуя по узкой скалистой тропе, очутились за Няг-кханом. Я с удивлением увидел несколько ивовых деревьев (чян-ма) в цвету, росших среди скал. Здесь же мы заметили на скалах отпечатки копыт, принадлежавшие, по словак Тун-чэня, коням бодхисатв. Такие чудесные явления тибетцы обозначают словами ран-чюн, т. е. «произведение природы». Здесь нам попалось несколько умиравших от голода собак: они лежали и тускло смотрели на нас. Тун-чэнь объяснил, что собаки эти, по всей вероятности, в одном из прежних своих существований были грешными гэлонами (монахами) и теперь несут возмездие за свои дурные дела. Он очень жалел, что мы не захватили для них цамбы.

Вайшравана (Namtos-sras) – хранитель севера

Проследовав в том же северо-восточном направлении около 200 шагов, мы достигли громадного каменного здания Кику-тамса в девять этажей, длиною в 60 и шириною в 30 шагов. Стоит оно более двух веков и, несмотря на это, находится в отличном состоянии. Капитан Тернер в 1788 году сделал набросок[227] этого сооружения, назвав его при этом ошибочно «религиозным зданием». В настоящее время оно служит складом для высушенных туш яков, овец и козлов. Ежегодно во второй половине ноября сюда приносят из Лабрана все священные картины и вешают их на стене здания. Стекающийся сюда народ воздает этим картинам поклонение, касаясь их головой и получая таким образом благословение от изображенных на них божеств[228].

На пути к восточным воротам мы встретили двух тибетцев из Ладака, которые сообщили нам, что они возвращаются из Чан-тана, – пустыни, лежащей в северо-западной части Тибета[229].

Тун-чэнь указал мне донцэский кхам-цань, где останавливаются уроженцы города Донцэ и его окрестностей. Далее мы обратили внимание на куст можжевельника, посаженный основателем монастыря Ташилхуньпо Гэдунь-дубом. По преданию, в этом кусте и теперь есть волосы этого святого ламы[230]. Когда мы проходили мимо обширных зданий Тхойсамлинской школы, мне показали та-цан Кьил-кхан и школу Шарцэ[231].

Спуск с горы оказался очень крутым, но, несмотря на крутизну, на всем его протяжении нам встречались ряды молитвенных цилиндров, которые мы попутно приводили в движение. Вблизи ворот рядом с мэньдоном мы насчитали до двух дюжин таких цилиндров в одном месте.

Миновав главный мани лха-кхан, мы подошли к восточным воротам. Над ними имеется надпись, запрещающая курение табака в пределах монастыря. Как известно, обе школы ламаизма, как красношапочная, так и желтошапочная, строго осуждают эту привычку среди монахов.

От ворот одна дорога ведет на юг, к Кики-нага[232], где живет мать великого ламы, а другая на запад к Лабран-чжял-цань тоньпо, где находится двор Таши-ламы.

Стало уже смеркаться, когда мы кончили обход монастыря, и во многих домах светились огоньки, посылая прощальный привет отходящему в вечность старому году.

19 февраля – день Нового года[233]. Приготовления к празднованию Нового года начались еще до рассвета. Из кухни доносился неумолчный шум стряпни: нужно было приготовить массу разнообразных блюд и лакомств для пиршества, которое устраивал министр в честь именитых лиц и лам-перерожденцев.

Возвратившись от великого ламы, министр сообщил мне, что последний осведомлялся обо мне, имея надобность в переводчике санскритского языка. «Его святейшество, – сказал министр, – дал мне 120 заголовков к главам своего сочинения и выразил желание, чтобы вы перевели их на санскритский язык». Министр добавил, что по окончании труда он представит меня великому ламе.

На другой день министр выехал в Донцэ к заболевшей жене дахноня Пхалы: надеялись, что его молитвы возвратят ей здоровье. Неделю спустя он был внезапно вызван обратно великим ламой, с которым имел 3 марта продолжительное совещание. Дело касалось протеста, заявленного правительством далай-ламы против принятия Таши-ламой монашеских обетов от Сакья паньчэня, красношапочного ламы и главы сакьяской школы[234]. Далай-лама обвинял Таши-ламу если не в ереси, то во всяком случае в поощрении ее. По этой причине Таши-лама не был приглашен к участию в церемонии посвящения верховного правителя Тибета, так как, принадлежа к секте желтошапочников или гелугпа, далай-лама естественно должен был избегать общения со школой, в главе которой стоит Сакья паньчэнь.

4 марта министр посвятил в степень гэлона сорок монахов. Этот обряд ранее совершал сам великий лама, но в последнее время большая часть его религиозных обязанностей, в том числе и посвящение, была им возложена на министра[235].

Через два дня министр был снова приглашен в Донцэ, так как жена дахпоня все еще болела, а сам дахпонь получил приказ немедленно отправиться в Лхасу. Министр предложил мне сопровождать его, на что я охотно изъявил согласие, так как поездка эта давала мне удобный случай сделать кое-какие приготовления для предстоявшего летом путешествия в Лхасу.

7 марта мы выехали и в тот же день прибыли в Ташиган. В некоторых местах жители приступали уже к вспашке полей. Деревья пускали почки.

Мы приехали в Донцэ на следующий день в 4 часа пополудни и были приняты супругою дахпоня, женщиною лет под тридцать, и ее сестрою Чжэ-цунь Кушо в центральной комнате на пятом этаже дворца (пходран).

Лхачам[236] была в монгольском платье из дорогой китайской атласной парчи и великолепной туземной ткани. Голову покрывал убор в виде короны, украшенный драгоценными камнями и жемчугом различной величины[237]. На грудь ниспадали ожерелья из жемчуга, янтаря и коралла. Чжэ-цунь Кушо, пожилая женщина и монахиня, была одета очень скромно, но волосы, вопреки обычаю монахинь, не были острижены. По-видимому, она принадлежала к секте ньинма, монахини которой пользуются некоторыми привилегиями и, между прочим, правом ношения волос[238].

На следующий день по прибытии я дал лекарство Чжэ-цунь Кушо, страдавшей бронхитом, а через четыре дня прописал лекарство и для жены дахпоня, которую до сих пор лечил лама монастыря Цэ-чань.

Лхачам, или знатная дама

Мое лекарство, однако, ей не помогло, что сильно опечалило министра. Я повторил прием, но опять безуспешно. Лхачам почувствовала себя хуже и сказала мне, что в ее части небесного свода (кхамс) появились зловещие звезды, которые готовят ей гибель. Некоторые, как она сказала, стараются уверить ее, что ее болезнь – дело злых духов, неотступно преследующих ее от самого Тинри (цзон), но она не верит этому; она убеждена, что против нее небесные светила.

Министр посмотрел на меня и спросил, почему мои лекарства не действуют на Лхачам. Среди напряженного молчания я ответил ему, что виновны в этом лекарства, которые предписывались разными лицами и которые, оказывая часто противоположное действие, расстроили нервную систему больной. Лхачам призналась, что сначала ее лечил китайский знахарь, потом непальский врач и в последнее время ученые ламы-доктора. При таких условиях мне вовсе не следовало давать ей лекарства, но так как все ждали от меня помощи, то