Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

и Ниро-чу, в горах лежит Кхюн-наг, или монастырь «Черного Орла», принадлежащий последователям учения боньбо. Монастырь этот отличается глубокой древностью и в XV веке являлся знаменитым религиозным центром, привлекавшим богомольцев из всего Тибета.

Оставив Гобши, мы миновали Каво-гомба, храм секты ньинма. Цэрин-таши обратил мое внимание на синие и красные полосы, которыми расписаны стены храма и дамских жилищ, и пояснил, что эти полосы составляют характерную особенность названной секты.

Проехав затем несколько небольших селений по дороге, местами чрезвычайно трудной и даже опасной, и перейдя вброд р. Нян-чу у Шэтоя[256], мы направились прямо к Ралун-замба, а в 3 ч. пополудни прибыли в деревню Ралун чон-дой, предварительно еще раз пересекши реку по деревянному мосту.

Ралун[257] является одним из самых священных мест в Тибете, так как здесь получила начало великая школа дуг-па[258] красношапочных монахов, которая и до сих пор еще пользуется влиянием и имеет много последователей в Южном, Северном и Восточном Тибете и в Бутане. Эта последняя страна носит название дугпаской, благодаря преобладанию в ней этой секты. Ралун-тил – главный монастырь секты дуг-па – находится на юго-восток от деревни.

Этот монастырь обязан своим именем тому обстоятельству, что он окружен горами, подобно тому как «сердце» (мтхил) лотуса окружена венчиком.

14 мая

Мы покинули деревню, даже не выпивши чашки чаю, так как Лхачам хотела достигнуть Нангарцэ в тот же день, а я, невзирая на свое расслабленное состояние, не хотел отставать от нее, так как страна, по которой мы должны были ехать, наводнена разбойниками.

Пройдя некоторое расстояние вверх по реке, мы поднялись на Карола[259] – высокое плато, с которого мы могли различить на северо-востоке покрытые снегом склоны Нойчжинь кан-зан (или Нойчжинь норна зан-по и Кан зан-по). Плато перевала Каро-ла называется Ома-тан[260], что значит «молочная равнина»; так же называется небольшая деревня, лежащая вблизи вершины перевала. На этом плато, которое имеет в ширину около пяти миль в том месте, где мы переезжали через него, находятся прекрасные пастбища, и мы видели большие стада яков, пасшихся по берегам небольших ручьев, извивающихся по поверхности плоскогорья. Один из этих ручьев, текущий на запад, становится рекой Нян-чу, другой же течет на восток и называется Кхарнан-пху-чу; вдоль него идет дорога. На вершине горного перевала я заметил терновый кустарник, подобного которому я не видел ни в одной части Тибета; тернии были довольно длинны, а ствол и листья имели пепельно-серую окраску.

Немного ниже, на другой стороне перевала, мы пришли к небольшой сложенной из камней хижине, где немного отдохнули и освежились. В разговорах с Лхачам я упомянул о предпочтительности носилок (шин-чям) перед лошадиным седлом, особенно для путешествия женщин. Она, однако, считала неприличным заставлять людей исполнять роль вьючного скота и думала, что если бы в Тибете была сделана попытка в этом направлении, то народ, несомненно, счел бы это для себя обидным.

«В Тибете, – сказала она, – только двум великим ламам, амбаню и регенту разрешено пользоваться носилками, другие же лица, как бы ни было высоко их положение, не могут употреблять их».

Пройдя далее по долине около шести миль, мы подошли к поселку Рин-ла, находящемуся в том месте, где р. Кхарнан-пху-чу поворачивает на север и впадает в озеро Ямдо-юм-цо. У этой деревни начинается равнина, на которой стоит город Нангарцэ, и отсюда вдали виднеется монастырь Самдин.

Дорога теперь была хороша, и лошади ускорили свой шаг; около пяти часов мы были уже в виду Нангарцэ[261].

Дома рыбаков и простого народа (миссэр) ютились по склону холма, обращенного к дому префекта (цзонпонь). Отсюда тянется широкая голубая поверхность вод озера Палти. Здесь мы остановились, и Лхачам переменила свой костюм на лучший и надела головной убор (патуг), украшенный драгоценными камнями. Мы подъехали к воротам дома, где должны были остановиться. Здесь была устроена платформа, покрытая мягкими одеялами; на эту платформу сошла с лошади Лхачам, а ее сыновья и все прочие спустились на землю поблизости.

Брат и племянник нашего хозяина были больны оспою (лхань-дум), и в углу дома несколько лам читали священные книги, чтобы вымолить больным скорое выздоровление[262]. Во дворе лежал другой человек, недавно прибывший из Лхасы и страдавший тою же болезнью; около него также находились двое лам, распевавших мантры под нестройный аккомпанемент колокольчика и дамару (ручного барабана).

Я провел очень дурно ночь, так как чувствовал сильную лихорадку, и к тому же меня мучил кашель. Мои спутники сидели около меня и делали все, что могли, но признали для меня невозможным продолжать в моем состоянии путешествие в Лхасу вместе с Лхачам.

На следующее утро я чувствовал себя нисколько не лучше, и приступы кашля были более сильны. Сыновья Лхачам и ее спутники пришли навестить меня и выразили сожаление, что им приходится покинуть меня. Хозяин сказал, что для меня было бы лучше всего отправиться в монастырь Самдин, где проживали два искусных врача, которые недавно успешно излечили болезнь, похожую на мою. Услыхав это, одна из служанок Лхачам сказала, что ее госпожа может дать мне письмо к настоятельнице этой обители, Дорчжэ Пхагмо, с которой она находится в родстве и поддерживает самые дружественные отношения. Существовало лишь опасение, что настоятельница могла не впустить меня в свою обитель, так как, вследствие эпидемии оспы, она закрыла монастырь для пилигримов.

Я последовал совету окружавших меня, а Лхачам была настолько любезна, что написала письмо, в котором просила настоятельницу позаботиться обо мне; после трогательного прощания и приглашения меня приехать прямо к ней в Лхасу, как скоро я поправлюсь, она поручила меня заботам домохозяев и сама уехала.

После легкого завтрака я решил немедленно же отправиться в Самдин гомба, до которого, как я узнал, можно было доехать в течение двух часов.

Мои спутники закутали меня в шерстяные одеяла и, надев тюрбан на мою голову, посадили меня на лошадь. Проехав около двух миль от города, мы приблизились к реке – той самой, вдоль которой мы следовали, перейдя перевал Кхаро-ла; она изобиловала разнообразной рыбой. Пересекши несколько речек, мы пришли к подножию холма, на вершине которого стоит монастырь Самдин[263]. Лестница с каменными ступенями вела к монастырю; я со страхом смотрел на длинный и крутой подъем, так как в своем положении не надеялся подняться наверх. Отдыхая на каждом повороте лестницы, я наконец взобрался на вершину холма, поднимающегося на 300 футов над равниною. Однако мы еще не прибыли в обитель; узкая тропинка привела нас к воротам, около которых были посажены на цепь две страшные сторожевые собаки (до-кхьи), неистово лаявшие и рвавшиеся с цепей при нашем проходе. Местные собаки, как я слышал, славятся