Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

1000 лет тому назад, так как это сочинение было переведено на тибетский язык одним из иерархов секты сакья, который жил приблизительно за 600 лет до настоящего времени, и, по всей вероятности, это сочинение было не очень ново, когда стало известным в нашей стране».

31 января

Приготовления к новогодним празднествам поглощают теперь внимание всех классов. Большое число людей приходили, чтобы дать обет монашества, и Качань Шабдун представлял сегодня многих из них его святейшеству,

Исполнение этих религиозных обязанностей поглощало почти все время министра, и мне удалось видеть его в течение дня не более 10–12 минут. Когда я уже удалился в свою комнату, пришел навестить меня астролог Лобзан; он был занят составлением календаря на новый год и теперь просматривал, не вкрались ли туда какие-нибудь ошибки. Предварительно представления календаря великому ламе его еще должен был просмотреть сам министр.

Увидя литографский пресс, Лобзан поинтересовался узнать, для чего служат «эти камни и этот снаряд с колесом», как он назвал пресс. Он просил меня объяснить способ печатания, но я уклонился от этого, так как меня просили не говорить о прессе никому из посторонних.

К вечеру прибыл и Дэба Шикха с большим запасом масла и цамбы, предназначенным, очевидно, для новогодних торжеств.

Ша-нагчам («черношапочный танец»)

С этого дня я принялся за изучение священных книг и истории Тибета и перестал вести правильный дневник, записывая только те сведения, касающиеся нравов и обычаев страны, которые казались мне интересными. Когда меня утомляли занятия тибетскими сочинениями, я отдыхал за чтением мелодичных стихов Kavyadarsha, написанных Данди, в оригинале и в тибетском переводе, а в часы досуга беседовал с Тун-чэнем, нерпою и другими образованными и сведущими людьми.

Первая половина февраля была очень холодна; ежедневно дул северный ветер, поднимая целые облака пыли на обширной равнине, тянущейся к востоку и югу от города. Тем не менее жители работали по большей части вне дома: одни пасли скот, другие собирали топливо. Это время года здесь наиболее оживленное – время всеобщих празднеств и вместе с тем время наибольшего развития торговой деятельности.

Тибетцы, как монахи, так и миряне, встают вообще очень рано. В монастыре большая труба (дун-чэнь) созывает монахов на молитву в зал для собраний уже в 3 часа утра, причем отсутствующие подвергаются наказанию; хотя здесь и не производится переклички, тем не менее отсутствие каждого монаха немедленно замечается старшим.

Министр, который часто заходил в мою комнату посмотреть, занимаюсь ли я или нет, разрешил мне не вставать так рано на том основании, что нередко заставал меня сидящим за книгами после полуночи.

16-го числа Дэба Шикха просил меня отправиться с ним на следующий день посмотреть танец великого ламы или чам[220]. На мое замечание, что я боюсь попасть под бичи театральных сторожей (цзим-гаг па), он обещал, что для нас будут отведены особые места.

Рано утром к монастырю начали стекаться толпы празднично разодетых мужчин и женщин, жаждавших посмотреть на чам. Мы также отправились в сопровождении Тун-чэня, Дэба Шикхи и одного знакомого ламы в Няг-кхан, расположенный во дворе Цугла-кхана, где должны были происходить танцы. По дороге мы остановились посмотреть старую часовню, в которой было несколько надписей, относящихся ко времени основателя Ташилхуньпо Гэдунь-дуба[221], и, кроме того, на камне виднелся отпечаток подковы; к этому камню прохожие прикасаются головами[222].

Прибыв к Няг-кхану, мы уселись на балконе во втором этаже этого здания и отсюда смотрели на приготовления к танцам. Прежде всего к верхушкам длинных и тонких шестов из тополевого дерева были прикреплены 24 священных атласных флага с вышитыми на них золотыми нитями изображениями драконов и других чудовищ; вокруг Цугла-кхана также были развешаны четырехугольные – частью белые, частью цветные – флаги. Человек 12 монахов были в кольчугах и в масках, представлявших по большей части орлиные головы. Исполнители танцев вошли по очереди один за другим; за ними следовал настоятель та-цана Няг-па, по имени Кушо Ионьцзинь Лхопа, держа в правой руке дорчжэ, а в левой – колокольчик. На голове у него была желтая шляпа, имевшая форму митры, с завязками, которые закрывали его уши и свешивались затем на грудь. Он высокого роста, красив собою и имеет вполне интеллигентный вид; манеры его были исполнены достоинства, и свою роль он исполнял очень искусно.

Вскоре флагоносцы, монахи в масках, а за ними и вся процессия двинулась во двор большого Ташилхуньпоского Цугла-кхана, который имеет 300 ярдов в длину и около 150 фут. в ширину. Кругом этого двора возвышаются четырехэтажные здания с красивыми балкончиками, обнесенными колонками; сидение великого ламы находилось на западной стороне двора. Длинные балконы вдоль восточной и южной его сторон были заняты знатью провинции Цан, а вдоль северной стороны расположились монгольские пилигримы и некоторые торговцы Шигацэ. Непосредственно над няг-па занимали места настоятели четырех высших школ (та-цан) Ташилхуньпо.

Сначала было совершено краткое богослужение, в котором приняли участие свыше пятидесяти монахов няг-па при содействии своих ом-цзэ[223] и Дорчжэ-лопоня, державших в руках кимвалы и бубны. Церемонией руководил Кушо Ионь-цзинь Лхопа, держа по-прежнему дорчжэ и колокольчик и производя все время руками своеобразные движения.

По окончании службы перед зрителями появилась личность в темной маске, изображавшая собою хэ-шана Дхарма-талу[224]. Зрители бросали ей кхатаги, которые подбирались двумя желтолицыми женами Дхарма-талы. Затем предстали четыре царя четырех стран света в одеяниях, отличавшихся диким великолепием, как и подобает таким владыкам[225]. Их сменили сыны богов, числом до шестидесяти, одетые в красивые шелковые платья, сверкавшие золотыми вышивками и драгоценными камнями. За ними следовали индийские ацары, вызвавшие в толпе громкий смех своими черными бородатыми лицами и странными нарядами. Потом выступили четыре хранителя могил: их скелетообразный вид должен был напоминать об ужасах смерти. В заключение на костре из сухой осоки было сожжено изображение демона, и этим церемония чама закончилась[226]. Пока все это происходило, на горе Долма (Долмай-ри) за монастырем и на окружающих высотах жгли ладан. Тун-чэнь сообщил мне, что у тибетцев есть несколько книг, специально трактующих о религиозных танцах и музыке.

На следующий день (18 февраля) я отправился в сопровождении Тун-чэня на прогулку. Пройдя шагов 300, мы подошли к каменной лестнице, находящейся ниже западных ворот главного входа в монастырь. Высота ворот около 12 фут., ширина – 8 фут. На ночь от заката до восхода солнца они запираются массивными дверьми. За этими воротами на расстоянии приблизительно 50 фут. и на одной линии с позолоченными гробницами великих лам (чжя-пхиг) находится другая лестница, частью высеченная в скале. Поднявшись по ней, мы очутились у северо-западного угла монастыря довольно высоко на склоне горы Долмай-ри, откуда открывался прекрасный вид на весь монастырь Ташилхуньпо, окрестные деревни и горы.

Отсюда