Рассказы - Фируза Замалетдинова

– Вы же искали, деточки… берите, берите, – сказала она.

У нас в голове мелькнула мысль, а не джинны ли принесли этот чернослив. Сначала мы чуть-чуть откусили, а потом, поняв, что они настоящие, сразу и съели.

– Гребень, наверное, унёс Абдуллазян, – сказала Хатиматти.

– Дядя Абдуллазян умер летом уже, почему она так говорит? Забыла, что ли? – Фардия недоумённо шепнула мне на ушко.

Я промолчала. Подумала, может, её джинны путают.

– Дядя Абдуллазян умер же. Летом. – Фардия сказала уже громче. Наверное, хотела узнать, что скажет бабушка. – Его же привезли в брезентовом кузове большой машины…

Хатиматти попыталась что-то вспомнить.

– Значит, это Яхъя, – сказала дрожащим голосом. – Мой Яхъя, значит…

Она повторила это предложение несколько раз.

Наш интерес тут и пропал. Она чужое имя назвала, незнакомое. А вдруг это джинны ей нашептали…

Яхъя… Нет-нет… Мне кажется, я это имя где-то видела… Я задумалась… Фардия некоторое время шла со мной рядом и обиженно произнесла:

– Ты что, язык проглотила?

– Нет.

– А что молчишь?

– Просто так…

– Ах, просто так, просто так… – она уничтожающим взглядом просверлила меня и убежала к себе.

Всю дорогу я старалась вспомнить, где я видела это имя. Большими буквами было написано. Но где? Вспоминала каждые ворота, стены, где можно было написать. Но тщетно, я никак не смогла припомнить. На чём-то белом была эта запись. Может, на облаках? Сама себе улыбнулась. Так я дошла домой. А у нас уже сидела Хатиматти. Губы дрожат, аж посинели, часто дышит. На крючке висит её плюшевое пальто. Из-под засученных рукавов платья виднеются покрытые жёлтыми синяками руки. Сама, еле выговаривая слова, рассказывает:

– И-и, Патиматти, пришли с какими-то палками… В середину избы поставили чурбан… У одного в руках топор. Говорят: «Во дворе стоит один дуб. Сначала его свалим, а потом тебя зарубим»… Я так испугалась, вот вырвалась и сбежала… Своими палками по мне хлестали…

– Хатиматти, ты оставайся у нас и переночуй. Мы тебе сейчас постель приготовим, и без страха поспишь, – сказала бабушка.

– Я же их не боюсь, Патима. Если что, Салимзяну или Яхъе скажу, их попрошу…

После её ухода я подсела к бабушке:

– Что с ней случилось, бабушка? Она упала, да?

– Её столкнули джинны, – сказала бабушка.

Я не стала более допытываться. Ночью и так страшно, да ещё и о джиннах если поговорить. А потом будет бессонница…

В ту ночь я долго плакала, жалея Хатиматти. Почему её обижают джинны озера Печер? А кто такой Салимзян?

Утром я сразу побежала к бабушке, за ночь появилось много вопросов. И очень хотелось узнать про тех парней, о которых говорила Хатиматти.

– А кто такие Салимзян и Яхъя, бабушка?

– Сыновья Хатиматти… Их у неё было пятеро, – ответила бабушка. – А сейчас ни одного нет в живых… Многое перенесла Хатиматти. Четверо сыновей не вернулись с войны… Старшего сына звали Яхъя. Погиб под Сталинградом…

Мама у печки пекла блины. Тоже присоединилась к нашему разговору:

– А следующего как звали ещё, мама?

– Салимзян… Потом Шарифзян…

– Один – в Польше, другой в Белоруссии погиб. Это она про них говорила?

– Да… Они…

– А четвёртый?

– Самат без вести пропал. Пришла бумага, там так было написано…

Бабушка тяжело вздохнула. Мы притихли.

– Значит, дядя Абдуллазян – её последний, пятый сын? – я посмотрела на бабушку.

– Да, последний – он. В начале войны был ещё мальчишкой.

И вдруг у меня перед глазами встали пять белых берёз. На стволе одной из них была запись «Яхъя»! На других – «Салимзян», «Шарифзян», «Самат»… На пятой было вырезано «Абдуллазян», эта берёза росла перед окнами… Дядя Абдуллазян сам их и срубил…

По телу пробежали мурашки.

– Ты помнишь, наверное, ещё эти берёзы, доченька. При рождении сыновей их сажал Гарифзян, отец…

– Помню, – смогла я выдавить из себя.

Мы вечерами любили играть в прятки. У ворот Хатиматти считали нашу любимую считалочку и как горошинки исчезали в темноте. Каждый из нас знал места, где можно было прятаться и верить, что не найдут. И у меня было такое место. В саду Хатиматти я нашла небольшой уголочек, про который никто не знал. Я его приметила, когда приносила молоко. Потом несколько раз там и пряталась. Даже не замечали, откуда я выбегала… В последний раз мне пришлось подслушать разговор между Хатиматти и её сыном.

– Берёза приносит только горе, сыночек, сруби ты их, пожалуйста…

– Мамочка, в нашем доме уже и так много горя… И отца вот забрала смерть… на тот конец деревни… Братья не вернулись… А ты всё время одно и то же твердишь…

– Сруби, сынок. Не держи меня в печали и грусти, сруби!

«Дядя Абдуллазян, пожалуйста, откажись, не руби их. – Сердце моё кричало во весь голос. – Не только ваш сад украшают, они же краса всей деревни! Каждую весну прилетают скворцы, если берёз не станет, то мы и не увидим всю красоту весны и лета… Ну пожалуйста, не соглашайся, дядя Абдуллазян!»

Дядя Абдуллазян ничего не сказал.

В саду за берёзами росли яблони… Такие сочные, вкусные яблоки были только у них. Хатиматти всё лето сушит яблоки, потом мелет яблочную муку и зимой, приговаривая, раздаёт всем односельчанам:

– Добавляйте в пирожки, они очень вкусные получаются.

Пока молодухи возвращаются с речки с выстиранным бельём, свекрови уже ставят тесто и начинают печь пирожки. Яблочный аромат наполняет всю избу.

– Дом полон запахом яблоневого сада Хатиматти, – говорят входящие.

По деревне распространяется аромат яблочной муки Хатиматти и тепло её души.

А на следующий день на закате мы услышали звук пилы. В воздухе раздался глухой стук топора. Дети – особый народ, они очень чуткие. Мы все побежали в сторону сада Хатиматти.

Остановились и… замолчали. На всю деревню был слышен этот звук. Один-единственный звук пилы… и тишина. Только ветерок играет нашими волосами. Так и хочется крикнуть:

– Дядя Абдуллазян! Не рубите берёзы! Они же никого не трогают, никому не мешают. Берёзы никак не могут приносить горе и печальную весть. Они же белые! А горе оно чёрное, рождается из черноты…

– Уйдите все, уходите! Не дай Бог, ещё упадёт на вас дерево… Идите, идите, играйте, – Хатиматти хотела прогнать нас.

Дядя Абдуллазян остановился от рубки и долгим взглядом посмотрел на нас. А Хатиматти вся дрожала, лицо её было белым-бело. Может быть, она в этих берёзах видела своих сыновей? «Её сыновья были высокими и здоровыми красавцами», – говорила моя бабушка.