Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

– Мне бы вернуться в библиотеку, – сказал Ноа.

– Хорошо.

И это все? Похоже на тот фильм с Итаном Хоуком, который мама заставила ее посмотреть. Совершенно волшебный день вдвоем, а потом ничего. Хоть бы номер ее попросил. Из Индии же тоже можно писать сообщения. С другой стороны, она могла бы и сама спросить его номер.

– До встречи? – неуверенно пробормотала Хейзел.

– Конечно, – уверенно кивнул Ноа. – Веселого Рождества, Хейзел.

25. Черновик

На следующее утро после прогулки с Ноа, спустя два дня после встречи с Максин Джой, Хейзел решила что-нибудь написать. Возможно, ее текст никто и никогда не увидит, возможно, он никого не заинтересует, но она хотя бы попробует.

Ей было нужно отдельное и удобное место для письма. Свой собственный стол. Поэтому она, обходя обледеневшие участки тротуара, отправилась в центр, в комиссионный магазин, купила деревянный письменный стол за двадцать два доллара и стул в фермерском стиле за девять, а потом позвонила домой, чтобы ее забрали. Продавец помог Хейзел и ее отцу погрузить комплект в машину, а мать помогла затащить мебель вверх по лестнице, где стол идеально встал прямо под окном. Рядом со своим рабочим местом она прикрепила фотографию себя и Луны в метро. На правом углу стола расположился Большой Оксфордский словарь и тезаурус.

Во время рождественских каникул, свободная от садистских домашних заданий по английскому, Хейзел выстроила себе комфортный режим дня. Она бегала, читала и писала. Отправляясь утром на пробежку, она надевала несколько слоев одежды и флисовую кофту снимала только когда успевала основательно вспотеть. Если погода превращала улицы в смертельно опасные ледяные ловушки, она отправлялась на крытый стадион колледжа. Вернувшись домой, она заглатывала несколько толстых ломтей хлеба с арахисовым маслом и старательно работала над своими сочинениями, как воскресный лавочник, с одиннадцати до пяти часов. После раннего ужина она смотрела что-нибудь по телеку вместе с родителями и Вульфом. К десяти часам вечера ложилась спать. А утром снова приступала к работе. В тишине новой зимы, накачанная кофеином и эндорфинами, Хейзел была настроена решительно. Хотя, возможно, влиять на решение Вассара было уже поздно, Хейзел задалась целью написать такое сочинение, которое должна была представить приемной комиссии изначально. Почему бы и нет? У нее была виртуальная стопка заявлений, срок подачи которых истекал первого января, к которым полагалось добавить рассказ о себе, и история, которую захотелось прочитать самой Максин Джой (!?), если верить ее словам.

Она начала с самого паршивого первого черновика. Затем Хейзел перешла к работе над каждым предложением и абзацем, тщательно обдумывая структуру и выбор слов. Она распечатывала страницы и редактировала их ручкой, затем делала серьезные сокращения, переписывала и начинала процесс заново. Она позволяла словам отдохнуть в своем мозгу и на странице, как делала Рамона, ставя только что вылепленную миску в печь для обжига, а потом на полку остывать. Затем она разбивала изделие и начинала сначала.

К концу декабря, просматривая свое сочинение, Хейзел обнаруживала все меньше отрывков, нуждающихся в упрощении, меньше формулировок, которые следовало исправить, меньше нюансов, требующих доработки. Еще раз внимательно пробежавшись по тексту глазами и пальцами, она прочитала черновик вслух Пиклу и поняла, что если продолжит править текст, то сделает хуже, а не лучше. Он был готов. Хейзел знала, что она не лучший писатель – не цветистый и лирический, не лаконичный и жесткий, не язвительный и строгий. Но, возможно, Максин Джой права, возможно, ей действительно есть что сказать.

В канун Нового года Хейзел выдохнула и нажала кнопку отправки на общем сайте для абитуриентов, послав заявку вместе с новым сочинением о себе в целый ряд вузов, начиная с Колумбийского университета (ха-ха-ха) и заканчивая университетом штата Мэн. Она не хотела надоедать, беспокоить или донимать просьбами приемную комиссию Вассара, – но решила отправить новое эссе и туда. Что она и сделала, приложив извинительное письмо с просьбой по возможности уделить внимание ее работе.

И пусть даже Хейзел взялась за сочинение отчасти ради поступления в колледж, ей нравилось думать, что она в любом случае написала бы этот текст. Это была единственная до нынешнего времени история в ее жизни, которую ей просто необходимо было записать. Финальная версия теперь пылала раскаленной головешкой в папке на жестком диске. Ей хотелось, чтобы помимо членов приемной комиссии ее прочел еще хоть кто-нибудь. Чтобы кто-то заметил ее. И потому она составила еще одно электронное письмо.

Дорогая профессор Джой.

Вы, вероятно, меня не помните. Я задала вам вопрос (если так можно выразиться), когда вы приезжали в колледж Ривербурга, штат Мэн. Я та самая старшеклассница, отказавшая своему директору. Вы дали мне адрес электронной почты. Я прекрасно понимаю, что вы, должно быть, ужасно заняты, что у вас уйма дел и событий, и я даже не ожидаю, что вы прочтете это или ответите, но сейчас я отправляю заявки в колледжи и решила заодно показать вам мое сочинение. Прочтите его, если захотите. Вы вдохновили меня подать голос. Или если не высказываться вслух, то хотя бы записать то, что я хочу сказать. Можете спокойно проигнорировать мое послание!

С благодарностью, искренне ваша

Хейзел Гринберг Блум

Потом Хейзел приняла душ и вымыла голову. Она включила на телефоне музыку Суфьяна Стивенсона и нанесла на лицо пробник очищающей маски, украденный из ванной комнаты матери (лучше, чем воровать травку, верно?). Теперь было самое время немного вздремнуть. Или даже безобразно рано лечь и проспать до утра. Она забралась в постель с телефоном, чтобы послать сообщение Луне и заодно выяснить, чем бы она занималась ближе к ночи, если бы не жила в изгнании. И тут пришло оно. Электронное письмо от Максин Джой.

Хейзел,

разумеется, я помню тебя. Текст хорош. Очень хорош. Члены приемных комиссий слопают его за милую душу. Кроме того, я хотела бы послать твое сочинение моему редактору в журнале The Clip. Ничего не обещаю. Может быть, ей понравится, а может, и нет. Но у меня предчувствие.

Ну что, сыграем?

С Новым годом.

MД

Ох-ре-неть.

The Clip был проектом New York Spectator, феминистской версией модного журнала. Их команда журналистов писала о политике и стиле, давала советы в области красоты и карьеры, сплетничала о знаменитостях и СМИ, а также рассуждала о власти в широком смысле. Сам New York Spectator был легендарным изданием, выходившим дважды