Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

с сестрой Ж., ускорившись, двинулись в комнату для чаепитий. Достали подносы и начали выкладывать из коробок эклеры. Постепенно помещение стало заполняться другими родителями и кондитерскими изделиями. Втайне я считала, что наши эклеры эталонны и дадут фору всем их медовикам и имбирным печеньям вместе взятым. Но честно хвалила чужую выпечку – проявляла дружелюбие. Общение с родителями «Бурато» – всеми, кроме Гоши, – дается мне сложно, а комплимент кривым имбирным солнышкам растопит любой лед, правда?

– Наши эклеры лучше всех, – удовлетворенно и довольно громко заявила Жозефина.

Худосочный папа справа от меня явно оскорбился и стал с утроенным рвением выкладывать на поднос маленькие плотные колобки, по виду сделанные из глины с мазутом.

– Тыква, – представил он мне свои колобки немного высокомерно. – И чернослив. Здоровая еда.

Я согласно мотнула головой, а худосочный уставился на Жозефину, которая скептически оглядывала колобки: не верила, что тыква с черносливом могут породить нечто здоровое.

В комнату вошли Гоша с Таней – без бабушки, зато с пирожками.

– Пирожки от Доры Иосифовны? – поинтересовалась я у Тани, которая, как обычно, застеснялась, увидев меня.

– Ага, – ответила Таня уже спокойно: если ей задавать конкретные вопросы вместо того, чтобы спамить бессмысленными «ой, кто это у нас!» и «как ты выросла!», она включается и перестает нервничать. – Я помогала бабушке Доре плюшки сворачивать. Бабушка Аня подарила мне книжку про вафельное сердце. А наша бабушка Лида сказала, что ей плюшки и вафли нельзя, и ушла в музей.

Таня посмотрела на Гошу со значением: мол, вот такая у нас бабушка Лида. Он улыбнулся в ответ и притянул дочку к себе – соскучился, не хотел отпускать даже на секунду и восхищался любым ее словом и взглядом. Так, хватит ревновать человека к семилетнему ребенку, займись делом – велела я себе и притащила Гоше с Таней два подноса. Пусть кладут туда Дорины пирожки и проводят вместе quality time как отец и дочь. Жозефина тем временем вступила в нежелательную конфронтацию с худосочным папой. Он уверял, будто брауни можно делать из фиников, а она соглашалась сладким голосом, что, мол, тогда можно и из земли. Я поспешила к ним, надеясь предотвратить нарождающийся конфликт.

Появилась вздрюченная Лена-администратор, спросила, есть ли среди нас Налбандяны. Ни один Налбандян не признался – да и не услышал ее, скорее всего. Родители, демонстрирующие друг другу домашнюю выпечку, производят очень много шума.

Прибежал Кузя, увидел Таню, подскочил к ней и прошептал что-то на ухо. Она заулыбалась, оглянулась на Гошу, спросила: «Можно мы сходим к Марине Игоревне? По секретному делу». Гоша, конечно, разрешил, и два маленьких шпиона, разгоняясь и скользя тапками по полу, поехали в директорский кабинет. Гоша, вмиг осиротевший (только получил дочь в полное распоряжение – и вот на тебе!), обреченно занес над подносом две последних плюшки. И тут его практически сбила с ног неизвестная женщина. Большая, яркая, со стрелками на глазах, в красном с каменьями платье.

– Ты-то мне и нужен! – решительно сообщила она. – Привет!

Схватила за локоть и потянула за собой в коридор, что-то быстро-быстро объясняя. Гоша опешил, оглянулся на меня, потом почему-то на Жозефину. Мы обе восприняли это как приглашение и пошли за ними.

Женщину компания, похоже, не смутила. Во всяком случае, свой сбивчивый рассказ она адресовала уже нам троим:

– Ему четыре с половиной! А сюда берут с пяти лет. Но он очень умненький для своего возраста.

Видя, что Гоше сказать нечего, а Жозефина еще мысленно спорит с худосочным, я решила взять ситуацию в свои руки:

– Здравствуйте. Меня зовут Антонина, я тоже местная мама. Расскажите, пожалуйста, все с самого начала.

– А я Наталья, Наталья Налбандян, – возликовала женщина со стрелками. – У меня есть сын Давид! Ему четыре с половиной, почти четыре и семь!

– И он очень умненький для своего возраста, – напомнила сестра Ж., подперев стену.

– Именно! – радостно согласилась Наталья. – И даже высокий, в папу. Вполне сойдет по росту на пять лет и даже на шесть. А ваша Марина Игоревна сомневается, что его нужно брать. И повела проверять музыкальный слух.

Она оглядела нас, возмущенно раздувая ноздри: глупая Игоревна, как она только могла подумать, что у высоких умненьких мальчиков нет музыкального слуха!

– Между прочим, – продолжила она, обращаясь уже лично к Гоше. – Мне это место рекомендовала твоя жена! То есть, можно сказать, мы не с улицы явились.

Аргумент подействовал – в основном на меня. Значит, Наталья Налбандян знакома с Лейсан, какая радость. Гоша наконец очнулся:

– Думаю, ты зря нервничаешь. Здесь всем проверяют слух, – попытался он успокоить заполошную мать Давида.

– Да? – та снова пришла во внезапный восторг. – Тогда прекрасно. Но на всякий случай можешь еще лично сам порекомендовать сюда моего мальчика? А где, кстати, твоя дочка? А у друга твоего как дела?

Последнюю фразу она произнесла совсем другим тоном: резким и нарочито равнодушным. Гоша не успел ответить ни на один вопрос, потому что к нам подошли трое детей и один взрослый. Кузя и Таня вели за руки растерянного глазастого мальчика, замыкала процессию Марина Игоревна.

– Вы зря боялись, отличный у ребенка слух, да, ребенок? – Марина Игоревна легонько подтолкнула Давида к его маме.

– Да что вы говорите! – снова обрадовалась Наталья Налбандян, протянув руки к сыну. – Видишь, Гойко, не нужна мне твоя протекция, мальчик у меня гениальный, как же иначе!

И она принялась осыпать уворачивающегося Давида поцелуями. Напоминало это безнадежный вариант битвы Давида (другого) с Голиафом. Потом Наталья, наконец, закончила с проявлениями материнской нежности и обратилась к Тане:

– А ты ведь Танечка? Надо же, какая красавица, в маму – только вот в папу суровая. А я тетя Наташа, мы, считай, вместе жили, не помнишь? Только тебе тогда годик был. Ты так сильно изменилась!

– Ей семь, – сообщил мой рассудительный сын Кузя. – Конечно не помнит. И конечно изменилась.

А мы, все участники сцены, застыли большой скульптурной группой. Наталья Налбандян смотрела на Таню в ожидании ответа. Таня смотрела на сурового папу Гошу в ожидании спасения. Гоша хмурился от неловкости и смотрел в сторону. Марина Игоревна смотрела на меня и улыбалась – ей понравилось, как Кузя все остроумно разъяснил Наталье. Я смотрела на сестру Ж. и поражалась тому, какое белое у нее лицо: вот теперь ее волосы правда казались темными. А Жозефина смотрела на мальчика, сына Натальи Налбандян, симпатичного и сообразительного ребенка четырех с половиной лет. Очень черненького, кудрявого, высокого для своего возраста. И весьма похожего на нашего общего знакомого Борю Шпица.

– Все сходится, все сходится, –