Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Наташу, Давида и их общую ситуацию, но она каждый раз переводила тему. Гошу я тоже попыталась разговорить, однако он, видимо, защищая друга, упрямо молчал или отвечал односложно. Я только поняла, что самому Гоше Наташа никогда не нравилась – и то по косвенным признакам («Странно, что она именно ко мне обратилась за рекомендацией в “Бурато”», – сказал он).

Последние полосы ноябрьского номера ушли в печать в пятницу в девять вечера. Гоша написал, что в клубе какие-то проблемы и ночевать он будет у себя, а я так вымоталась на работе, что вздохнула с облегчением. Приехала домой, ожидая застать там Дору Иосифовну и Илюху, но обнаружила вместо них сестру Ж. Очень спокойную. До устрашения.

– Дору Иосифовну я отпустила, – сообщила Жозефина ровным голосом. – А Илюха заезжал на десять минут со своей новой гитарой и двумя парнями. Забрал комбик и Гошин бас.

– Ясно, – зевнула я. – Парни из волшебной школы БГ, небось. А ты здесь давно?

– Часов с семи. На Шаболовке у меня родители ночуют, а я не в состоянии сейчас с ними общаться. Делаю вид, что поехала к Боре.

– А почему родители на Шаболовке? – переспросила я, нарочно игнорируя самую важную информацию: сестра все расскажет сама, когда захочет.

– У папы завтра офтальмолог опять. И без мамы он туда не пойдет. Ты голодная?

– Да, но сначала Кузю уложу. Он же ужинал?

– Конечно, макароны выпросил. С песто и мидиями. Иди тогда, я нам пока такие же приготовлю.

Через полчаса мы сидели на кухне, накручивали на вилки зеленые спагетти и молчали.

– Ты так сильно молчишь, что мне страшно, – не выдержала я. – Что случилось? Вы поговорили?

– О да, – вздохнула сестра Ж. – Еще как.

И опять затихла, только вилку стала крутить в другую сторону.

– Мы всю неделю разговаривали, – отложила она наконец вилку. – Про всю нашу жизнь.

– Ого, – отреагировала я, тоже оставив в покое макароны, хотя они были очень вкусные. – Звучит серьезно.

– Да, тут без шуток. Начали-то мы с Наташи. А потом как покатилось… В общем, выяснилось, что у Бориса Натановича ко мне тоже есть вопросы. Особенно один.

Я покачала головой. Похоже, не судьба мне доесть макароны с мидиями. А сестра Ж. начала рассказывать. И закончила только где-то через час, судя по температуре тарелок, в которых остались нетронутые спагетти.

Что ж, по итогам я полностью согласна с фразой Жозефины «А потом как покатилось…». Так и было. Снежный ком из слов, которые они с Борей наговорили друг другу за эту неделю, много что смел на своем пути.

Если коротко, всё было так.

Раунд первый. Она спросила, что там с Наташей и Давидом. Он сказал, что не видел Наташу много лет, Давида не знает, а от вопросов таких начинает уставать. Она сообщила, что мальчик похож на него. Он ответил, что они не в мексиканском сериале. Она вспылила и потребовала говорить прямо – делал он своей бывшей ребенка или нет. Он тоже потерял терпение и попросил уточнить: эта история с Наташей – очередной повод не жениться, наравне с Днем сырка, Великим постом и переездом на Новую Ригу? Она подумала и сказала, что вот теперь действительно не видит повода жениться. И уехала домой. А он не остановил.

Раунд второй. Он извинился, сказал, что детей Наташе точно не делал, и, если ее смущает только это, он готов поклясться в своей невиновности на священном творожном сырке. Она была еще обижена, поэтому под шумок решила выяснить, как обстоят дела с Ясей и Леной Большой. А также секретаршей. А также всеми остальными женщинами мира. Он сказал, что хочет жениться не на всех женщинах мира, а на одной. Она спросила почему – не потому ли, что его заставляют. «Что? Кто?» – не понял он. Она объяснила: «Я вынудила тебя сделать предложение». Он возмутился: почему она его считает человеком, не способным принять самостоятельное решение? А также нелогичной сволочью, которая то мечтает изменить ей с секретаршей, то вдруг покупает кольцо? Она использовала его слова как повод вернуться к теме секретарши. И Яси. И Лены Большой. И тогда домой уехал он, а она не стала его останавливать.

Раунд третий. Он снова извинился – за то, что потерял самообладание. Спросил, почему она в нем не уверена – притом что он даже на сообщения всегда отвечает и трубку берет. Уточнил, хочет ли она выйти за него замуж. Она сказала, что не знает. Он замолчал. Тогда извинилась она и попыталась объяснить: они встречаются всего четыре месяца, а он уже планирует четверых детей. Он сказал, что ничего странного в этом не видит, потому что любит ее. Она сказала, что любви недостаточно. Он спросил, чьей любви. Она замолчала. Он уехал. Она пыталась ему звонить и писать, но он не отвечал. Первый раз за четыре месяца.

Раунд четвертый. Она не спала ночь. Утром он написал: «Прости меня». Она тут же ответила: «И ты меня прости. Не знаю, с чего меня опять занесло в эту степь». Вечером они встретились, чтобы поговорить спокойно, без истерик и обвинений. К обвинениям скатились уже на пятой минуте общения. Он попытался осторожно узнать, когда им все-таки можно пожениться. Она сказала, что он слишком давит со свадьбой – так, будто уже всем о ней сообщил, а теперь неудобно перед пацанами. Он оторопел: какими такими пацанами! Она ответила – ну не пацанами, так девками. Всеми его девками. Он вздохнул, хотел было заорать, но передумал. Спросил, какие именно девки ее беспокоят – и что он может сделать для того, чтобы не беспокоили. Она удивилась. Собиралась в сотый раз перечислить всех ясь, наташ и лен, но не стала. Взяла его за руку, заглянула в глаза и напомнила то, о чем уже говорила раньше: «Нам с тобой по-настоящему хорошо только в путешествиях, в замкнутом пространстве, там я в тебе уверена. А в обычной жизни нет. И не факт, что с такими вводными стоит прямо сейчас жениться. Не лучше ли привыкнуть друг к другу, понять друг друга, убедиться…» Он усмехнулся и тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал: «М-да. Похоже, я уже убедился. И правильно тебя понял». Она разозлилась: «Неужто?! А мне кажется, ты меня СОВСЕМ не понимаешь и не знаешь. Утверждаешь, что якобы любишь. Непонятно только, кого – меня или придуманный проект “Джо”». Он помолчал, потом произнес тихо: «А ты, кстати, не утверждаешь». «В смысле!» – возмутилась она. «Ты ни разу не говорила, что любишь