Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Остановить ее было так же трудно, как эйзенштейновскую коляску. Я и не пыталась – писала Гоше сообщения под столом и очень надеялась, что он их заметит.

– Посчитай, – взмолилась вдруг сестра, замерев у столешницы. – Боря с Наташей расстались, когда Тане был год. Значит, шесть лет назад. День рождения у нее в августе. Плюс девять месяцев – это когда? Сентябрь, октябрь, ноябрь…

Я заклинала телефон: пожалуйста, пусть Гоша ответит. После Дня открытых дверей он повез наших детей в кино и кафе. И скорее всего, сейчас просто не видит моих сообщений. Он вообще мало на что реагирует, когда рядом дочь, а она сейчас к тому же была разговорчива и довольна. Марина Игоревна с Кузей придумали для нее отличный сюрприз: Тане дадут маленькую роль в спектакле этого года, она будет приезжать из Питера и участвовать в репетициях – и меньше грустить, вернув себе хотя бы частично любимый «Бурато». Молодцы, Кузя и Марина Игоревна! А вот Гоша не молодец – ну посмотрел бы в телефон, когда это так важно! Моя сестра сейчас протопчет колею между столом и холодильником.

– …март, апрель, май. Сбилась, – в отчаянии пробормотала Жозефина, оттолкнулась от стола и опять пошла к холодильнику. – Август, сентябрь… А, нет, сентябрь, октябрь…

Мне это надоело. Я снова взглянула на телефон: пусто. Тогда я поднялась с места, с трудом поймала Жозефину у холодильника и усадила ее, упирающуюся, на табуретку.

– Сестра Ж., – я старалась говорить спокойно и умиротворяюще, как советские дикторы. – Очнись. Я не буду считать с тобой месяцы. Это путь в никуда.

– А что путь… в куда? – почти закричала она, вцепившись в коробку с зубочистками. Ты понимаешь, что это его сын?

– Нет. Я не знаю этого наверняка. И ты не знаешь.

– Я пытаюсь подсчитать! Какого числа день рождения Тани? – она прицелилась в меня зубочисткой.

– Второго. Но не факт, что Наташа ушла от Бори в день рождения Тани, в коридоре затребовала сувенир в виде ребенка и сразу же забеременела. Все это – не факт.

– Но она сказала «Тане был год»!

– Не ровно же… Ох, да что я с тобой спорю. Не должна я с тобой спорить. А ты не должна высчитывать даты.

– А что мне делать? – спросила сестра несчастным и детским голосом. Как будто маленькая Жозефиночка надела праздничным утром платье принцессы, а оказалось, что на нем огромное чернильное пятно, поставленное кем-то неизвестным и вероломным. У меня сердце сжалось – от боли за сестру и злости на Борю, и на Гошу заодно. Чего молчит-то, блин.

– Тебе нужно поговорить с Борей. Вот что делать.

– Не-ет, – затрясла она головой протестующе. – Только не это. Я уже спрашивала его, и он не ответил. Предпочел, чтобы я все узнала вот таким образом. Добрый милый Боря.

Я взяла в руки телефон. Там появилось сообщение от Гоши. «1. Да. 2. Думаю, нет» – написал он. Лаконично, угу. И главное, уверенно. Спрашивала я вот что: «Скажи, Наталья Налбандян со стрелками – это бывшая женщина Бори? И мальчик Давид может быть его сыном? Только, пожалуйста, честно».

– А знаешь, – сказала Жозефина задумчиво, уже без истерики. – Я себе эту Наташу совсем не так представляла. Думала, она хрупкая русая девушка с косой. Немножко синий чулок. Не красное платье со стразами, нет… А еще он называл ее Наташа, а не Наташка. Только Ясю свою еще звал так – без «ка». И меня. Даже тебя – Анонинка!

Я дала ей немного поплакать. Сама сидела и обдумывала ситуацию. Ничего нового, правда, в голову не приходило. Разве что…

– Слушай, – начала я снова. – Все-таки с Борей поговорить стоит. Не верю я в его вероломство – и не жги меня взглядом. Если… ЕСЛИ ребенок его, он может об этом и не знать. Может быть, уходила она уже беременной. И проверяла его. Предложила на прощанье – а давай-ка заведем малыша, мне уже пора, часы тикают, а ты как раз передо мной виноват. Решила, что если Боря согласится, тогда она расскажет ему о ребенке, а если нет – воспитает Давидика сама.

– Да, – бесцветным голосом подтвердила Жозефина. – И воспитала. Высокого, в папу.

Ничто не могло унять ее горя. Хоть бы попугай прилетел, что ли, и сказал что-то умное. Но нет – он беззаботно спал в клетке. А Гоша беззаботно смотрел с детьми кино. А Боря… Не знаю, что делал Боря, но тоже наверняка беззаботно.

Я предложила сестре кофе, чай, конфеты, вино, пельмени, ночлег и арбалет. Она отказалась. И решительно засобиралась к Боре – разговаривать по-взрослому. Долго копалась в сумке, потом возилась в прихожей, чистила ботинки, внимательно рассматривала в зеркале свое лицо – оттягивала взрослые беседы как могла. На прощанье я сказала ей, что дети, даже чужие, – это не всегда страшно. У Гоши вот точно есть ребенок. И у меня. Ничего, живем. Сестра Ж. посмотрела недоверчиво, ничего не ответила.

И в следующий раз я увидела ее почти через неделю.

Та неделя была нервной. Гоша отвез Таню в Питер и вернулся с новостью: у нее поднялась температура и заболело горло. Это означало, что она могла заразить Кузю, пока была в Москве. Что оказалось бы совсем некстати – вслед за сдачей кулинарного приложения к ноябрьскому номеру пришла сдача, собственно, ноябрьского номера, и мое присутствие в редакции было крайне желательным. Каждое утро я с особым вниманием приглядывалась и прислушивалась к Кузе – не больной ли, не горячий ли, не хрипит ли. Потом отвозила его, потенциально зараженного, в школу, мучаясь чувством вины (а вдруг проглядела? а вдруг температура поднимется на первом уроке?), ехала на работу, оттуда писала сообщения ему и его терпеливой учительнице Анне Александровне. Они оба отвечали, что Кузя чувствует себя хорошо. «ДАЖЕ ВЕЛЕКАЛЕБНО» – утверждал мой ребенок, сын и внук филологов.

Занятий в «Бурато» еще не было, поэтому после школы Кузю забирал либо Гоша, либо Дора Иосифовна, которая, похоже, была не против стать теперь и Кузиной няней тоже. Я являлась домой поздно, после девяти, а то и десяти, щупала ребенку лоб, улавливала воображаемые хрипы, убеждала себя, что они воображаемые, читала ему на ночь книжку, обещала, что на следующей неделе буду приходить пораньше и, уложив его спать, садилась еще немного поработать на Белой лестнице.

Жозефине я честно писала и звонила, спрашивала про Борю,