Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Танюша! – кричал он, предварительно постучав три раза. – Ауё, как меня слышите?

– Нормально.

– Ты чем занимаешься?

– Спать укладываюсь.

– А меня возьмёшь?

– Я баба честная…

– Не спорю, ну а всё же?

Такой ни к чему не обязывающий трёп заводился на полчаса. За это время заочные любовники успевали обсудить множество сексуальных проблем и вполне удовлетвориться общением друг с другом. Молодой Фёдор на равных вставлял свои замечания, встревая в разговор, и Серёга воспринимал это как должное. Но вскоре такая тюремная идиллия закончилась, к ним подселили двух юнцов-наркоманов. Серёга сразу невзлюбил одного из них и гонял нещадно. Заметив, что Андрей не одобряет такого дела, вроде бы как оправдался:

– Зря ты его, Андрюха, жалеешь. Вот попадёшь к таким в стаю – загрызут.

Паренёк старался не перечить Котову, сильно его угнетала эта обстановка, хотя по сравнению с тем, что Ветлицкий видел, такая жизнь была раем, но и без этого молодой наркоман быстро сник, впрочем, их вскоре перевели в другую камеру, а сюда с очередного этапа завалила орава из четырёх довольно-таки потрёпанных граждан, все с баулами, все горластые и суетливые. Не успели оглядеться, как лязгнули запоры на двери и раздосадованный Иванович всех вновь прибывших выгнал «на коридор».

У Андрея ёкнуло сердце, когда он увидел оперативника: «Сейчас опять по мою душу…» – но всё обошлось, правда, телевизор забрали и магнитофон не вернули, но Серёга такой демарш воспринял спокойно, проболтав с соседками допоздна, днём он укладывался спать.

Исповедь Ивановича

В тот день Иванович вызвал Ветлицкого к себе. Разговор зашёл о книге, той самой, которую Хельга отправляла на экспертизу, причём оперативник явно расспрашивал по вопроснику, который лежал у него на коленях, чтобы не видно было из-за столешницы. Андрей не помнил, что тюремному оперу ещё было надо, тем более, как позже выяснилось, один из моих адвокатов убедил Ивановича, мол, безнаказанно мордовать писателя не получится: «Вот выпустят его на свободу, он и напишет о тех безобразиях, которые вы здесь устраиваете…» – Ветлицкий не знал, насколько такая аргументация повлияла на оперативника, но то, что он значительно помягчел в обращении, не обещая избить самолично или бросить в такую камеру, где Андрея с землёй сравняют, кое о чём всё-таки говорило. В придачу ко всему Фёдор Иванович вдруг посетовал на несправедливости жизни и стал посвящать собеседника в перипетии своего бытия, как хорошо и богато они жили, сколько лошадей было у его отца и деда, а дед ко всему ещё и промышлял старательским ремеслом. Конечно, от золотого запаса семьи Коняевых самому Фёдору мало чего осталось, а вот деда затаскали по тюрьмам и ссылкам, где он с бабкой и сгинул. «Ты прикинь, Ветла, вот вы с корреспондентишком этим, как его, Старцевым, по тайге шастали в надежде поймать удачу за хвост. Только всё, что тайга поглотила, не означало, что это вам фарт. Ты вот зубы сцепил и левых „явок“ нам накидал, нате, мол, грызите, как собаки кость, а про то, зачем вы по Джебашу лазили и почему до сих пор вами Купцов интересуется, словом не обмолвился. Думаю, он так просто из своих клещей не отпустит. Владимир Иванович и в наш пруд удочку закидывал, только здесь уже не его епархия, доходит? И вообще, ты со своим дружком Старцевым, или как его там, слабаки. Вас даже новичками не назовёшь. Полагаешь вы одни такие хитрые? Вот скажи мне, если вы у Джебашских гольцов заблудились, какого чёрта вас туда затащило? Опять же ночевали вы в зимовье золотопромышленника Копытова, и вынесло вас потом на Шошу, вместо Июса. Этот Старцев изображал из себя всезнающего краеведа. – Здесь Фёдор Иванович достал из ящика стола замызганую газету „Енисей“ со статьёй Старцева и что-то долго выискивал в ней, изредка поглядывая на Ветлицкого. – Да-а, мест вы этих не знаете, а ведь здесь неподалёку и наше родовое гнездо. Я тебе даже больше, Ветла, скажу, золотишко мой дед, вполне возможно, куда-то в надёжное место припрятал, но, если в мои руки оно не пошло, то вам, слабакам, и подавно. Ты вон одной оплеухи в горотделе на допросе не выдержал, сразу на ножницы полез, а здесь… Ну, поколотил тебя Пьяный, так у него и вес-то мухи, а ты уже… – Оперативник так посмотрел на Андрея, что, кажется, была бы его воля… – Только нечего ёжиться, я об тебя рук марать не стану, так вот, побуцкал тебя Пьяный, а ты уже и явки выложил перед нами. Опять видно же, что всё либо сочинил, благо хоть это ремесло осилил, либо те объяснительные срисовал, которые на опознаниях услышал. Я, Ветлицкий, не меньше твоего в таких делах разбираюсь. Эх, опера в горотделе – слабаки, только дело испортили, завалили мазь. Хотя чего это я тебя убеждаю, вижу, что в несознанку ты крепко ушёл. Ещё бы, все газетчики за тебя горой встали, адвокаты, опять же. Александр Григорьевич сам на тюрьме, считай, до пенсии доработал, мои кадры пытался на понт брать, мол, смотрите, братва, за беспредел ваш тоже могу „маляву“ куда надо подбросить, меня стращал, что, если ты бумагу марать можешь, то и мою личность по выходу на волю вполне сумеешь преподать в лучшем свете».

Ветлицкий предпочитал помалкивать, а Иванович после такого монолога по-быстрому закрыл свой вопросник и молча проводил его в камеру.

После обеда Серёга спал, а Андрей с Фёдором засели за нарды. К большому неудовольствию напарника, тот проиграл вторую партию, когда «кормушка» открылась и кто-то из дежурных назвал фамилию Ветлицкого, предложив собираться с вещами… Страха не было, просто тот не успел испугаться, всё так неожиданно произошло.

– Куда это тебя? – лениво спросил Серёга, поднимая голову от подушки.

– Не знаю, – растерянно ответил ему Андрей и добавил, вспомнив, что записывался на приём к врачу. – Может, на больничку?

Сборы, как поётся в песне, были недолги… и уже через несколько минут он стоял за дверью, покорно повернувшись к стене и опёршись о неё руками, предполагая обязательный «шмон», но пришедший за Ветлицким охранник (кажется, Андрей его уже где-то видел), обыскивать послушного зэка не захотел.

– Куда меня? – спросил тот, без особого, впрочем, энтузиазма.

– На освобождение, – ответил сопровождающей и… ничего не произошло. Ветлицкий даже не успел обрадоваться, просто взял сумку и покорно пошёл вниз тем же самым коридором, каким уже не однажды спускался и поднимался на свой