Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

Андрей, вспомнив прошлое своё ремесло, всё-таки принимали его в Союз писателей по цеху поэзии, таясь от сокамерников, уже в последние дни своего заключения, набросал на листочке несколько совершенно неадекватных понятию о высокой поэзии, грубо зарифмованных строф и даже ухитрился передать сей листок на волю, друзьям. Те печатать сей опус не стали, а Ветлицкий так и не нашёл в себе силы, чтобы выправить корявый экспромт. С тех пор всякий раз, когда он попадался ему на глаза, морщился, но перечитывал вновь и вновь…

Жаль, число не поставил, но до освобождения оставалось совсем немного, а пока Андрей покачивается на средней полке «столыпина» и поезд останавливается едва ли не возле каждого столба, вагон постепенно наполняется «пассажирами», так что парня на нижней полке совсем стеснили, но вскоре заключённых стали сортировать по каким-то только конвоирам известным соображениям. Ветлицкого перевели в другое, более просторное, купе, однако и туда постепенно набили столько народу, что люди сидели буквально друг у друга на коленях.

Наконец замелькали знакомые домики пригорода, дачные скворечни, стала гуще сеть проводов на опорах электролиний, проплыло здание местного железнодорожного вокзала, тепловоз дёрнулся пару раз, лязгнул буферами и остановился. Вольные пассажиры из других вагонов бросились к выходу, а заключённые сидели, как мыши, ожидая прибытия автозака.

Когда «воронок» подъехал, сопровождающие и встречающие долго возились с документами, наконец их стали едва ли не бегом перегонять из одного «вольера» в другой, причём считавший зэков охранник все время сбивался, что приводило в ярость начальника конвоя. Ветлицкий грузился во вторую секцию автофургона в числе последних и ехать пришлось на корточках, ноги сразу же затекли, тем более за время малоподвижной жизни в камерах без заметной нагрузки на суставы они стали скрипеть и хрустеть. Ещё Солженицын писал, что в нашей тюрьме, в годы сталинских репрессий, администрация год не выводила арестантов на прогулки, а потом заключённых двадцать километров прогнали пешком до железнодорожной станции, той самой, с которой сегодня везли и нынешних арестантов, по дороге несколько человек погибло… Теперь все остались целы, потому что «путешествовали» по всем правилам должностных инструкций: выгрузка, помещение в боксик, оттуда на «шмон», затем стрижка… Стоп! Здесь, помня, что стричь Ветлицкого нежелательно, иначе приостановится следственный процесс опознания, он бросился к дежурному, апеллируя к записи в деле.

– Ничего тут нет, – повертел бумагами дежурный, но Андрей продолжал настаивать, и тогда он разрешил ему дождаться прихода офицера.

Наконец появился какой-то лейтенант.

– Этот говорит, у него в деле указано, чтоб не стричь, а я ничего там не вижу. Да волосы ещё коротковаты, может, не стоит, если ему надо?..

Лейтенант взял папку и скрылся за дверью, вскоре он появился вновь, но уже построжавшим и молча махнул рукой, мол, катись куда полагается, то есть к парикмахеру.

После соблюдения целого ряда формальностей все пошли в баню, а дальше в «карантин». Ветлицкому он почему-то всегда представлялся в виде больничной палаты с койками и чистым постельным бельём на них, на деле же их ждала грязная камера с прокопчёнными стенами, вдоль которых всё те же «шконки» безо всяких матрасов, не говоря уже о постельном белье.

В «карантине» уже были ребята из ранее прибывшего этапа. Удивил Андрея старик в обтерханном полушубке и тяжёлых валенках.

– За какие грехи заехал, батя? – спросил Ветлицкий его.

– Бабку свою порешил, – ответил дедушка, не смущаясь, и Андрей подумал, что сидеть теперь пожилому мужчине долго.

Господи, невозможно без горечи в душе вспоминать его, а о молодых и вовсе сердце болит, недаром в Библии пишется: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, страждущих, как и сами находитесь в теле…»

Конечно, картина «карантинки» безрадостна, но здесь было спокойней, чем в той «хорошей» камере, где за помощь оперативникам, те снабжали услужливых помощников чаем, куревом и даже телевизор давали. Про такие камеры всем известно и номера их простые смертные произносят с затаённым страхом в душе. Недаром, когда Ветлицкий однажды, поджидая своего адвоката, сидел в «боксике», на вопрос вновь зашедшего паренька:

– Ты из какой «хаты»? – назвал номер своей камеры, тот сразу с опаской от соседа отодвинулся, а когда вскоре туда втолкнули ещё одного мальчишку, то первый сказал второму шёпотом: – Этот из такой-то «хаты».

Неизвестно, за кого они приняли Андрея, но в камере могут меняться люди, а худая слава так и будет за ней тащиться.

Между тем народ «в карантине» стал понемногу осваиваться, кто-то встретил старых друзей, кто-то познакомился в пути следования… Напротив сидел, опустив голову, солдат в пятнистой форме.

– Из Тывы паренёк, ударил офицера и загремел на нары, – поделился с Ветлицким только что узнанным сосед, тот самый, с которым ехали из Красногорска и который хвастался, что сидел в «пресс-хате».

– Долго ещё нам торчать в этом хлеву? – спросил в свою очередь Ветлицкий.

– Если ты прикреплён к какой-нибудь камере, тогда могут выкликнуть, а так – сидеть до понедельника…

Конечно, Андрей был крепко привязан к «хате», в которой верховодил Игорь Комков, так что перспектива ожидания ему не светила, и действительно, часа через полтора открылась дверь:

– Всех, кого выкликну, с вещами к выходу, – провозгласил дежурный и стал зачитывать по бумажке фамилии. Набралось человек шесть – первая партия. Все вышли в коридор и построились лицом к стене.

– Пошли, и разговорчики, разговорчики у меня! – на всякий случай предупредил разводящий, хотя никто и не думал разговаривать.

На старом месте

Камера встретила Ветлицкого, как и положено, с молчаливым любопытством, но когда новенькие увидели, как он здоровается со своим земляком Толяном, Костей-наркоманом, и без особого энтузиазма с Пьяным, то поняли, что здесь концерта не будет, хотя можно было при случае посмотреть. Как-то ещё до «криминала» Ветлицкий с вечера задремал, а проснулся от того, что в «хату» заехал новенький – здоровенный мужик, про таких говорят – деревенщина.

– Га-га-га, здорово, дядя!

– Ты знаешь, куда попал? Здесь же сатанинская «хата», а мы его слуги!

– Не веришь, а зря. Когда я в церковь захожу – свечи гаснут! – затянул знакомую песню Ледогор. Надо сказать, что весь фарс, разыгранный когда-то в изоляторе временного содержания Игорем и Серёгой перед Андреем, навроде того, что Ком недолюбливает Ледогора, не оправдался. После тот имел возможность наблюдать, как Игорь, обращаясь к Ваське, проникновенно восклицал:

– Братка, Ледогор…

Теперь этот «братка» наводил жуть на новенького. Наутро смотреть на новичка было жалко, он сидел, поёживаясь, почти раздетый: всё, что можно было у него отнять, отняли, вернее, выпросили, потому что явный грабёж