Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Письмо можно. Каждому разрешается по одному накалякать, пусть передачи организуют. Только без криминала…

– Он же писать не умеет и читать, какое ему письмо, – ставил в известность доктора Ваня.

– А ты умеешь? Который час? – Саныч показывал на часы из хлебного мякиша на руке оболтуса.

– Я сам только что хотел об этом у Игоря спросить, то есть у милиционера, стоящего у порога открытой двери.

– Что, остановились твои золотые? Надо было домашнее барахло по дешёвке не растранжиривать. Всё из квартиры вытащил?

– Всё… – вздыхал Ваня.

– Ну и дурак, люди в дом несут, а ты из дома. Дурак он, писатель, – обращался ко мне Сан Саныч. – Учись у простого народа жизни, это тебе не баб колошматить…

После того как обход заканчивался и команда проверяющих уходила, начиналось обсуждение только что услышанного.

– Ты, Гусь, не лезь со своим идиотским письмом. Чего можно у твоей мамки выпросить, разве только е… ть? – презрительно спрашивал «бээсник» у цыганёнка.

– А я видел, как папка мамку трахал, – ничуть не смущался пацан. – Он ей ноги… вот так… – И Гуськов заваливаясь на нижнюю койку, раскорячивал свои ножки…

– У них мода такая, – вставлял своё веское слово киллер и отворачивался к стене.

– А тебя, Андреевич (с лёгкой чьей-то руки здесь Ветлицкого величали по отчеству), Саныч почему-то писателем обозвал…

– Да он рассказывал о своём дружке, который стихи пишет, а я сознался, что тоже в детстве марал бумагу, вот он и сострил: «Буду тебя писателем звать». – Сокамерники удовлетворились таким объяснением и больше к этой щекотливой теме не возвращались, про баб и вообще пропустили замечание психиатра мимо ушей, но с тех пор Ветлицкий ухо с доктором держал востро, стараясь не провоцировать Саныча на подобного рода уколы, зато в письме отсюда ни разу не упомянул таких слов, как «тюрьма» или «камера»…

– У нас больница, понимаете? – разорялся он на идиотов, которые расписывали своё положение «на криминале», приукрашивая в худшую сторону быт здешней «психушки». Конечно, это была больница, не принимая во внимание некоторых нюансов, таких, к примеру, как приём лекарств, которые полагались не всем, а только из чисто терапевтических соображений. Принимать их приходилось весьма своеобразно: в двери открывалась «кормушка», и больной усаживался перед ней на корточки, обязательно с полиэтиленовым стаканом с водой в руке для запивания таблеток, причём располагаться нужно было так, чтобы медсестра хорошо видела рот того, кто сидит за дверью.

В протянутую руку клались пилюли и затем тут же отправлялись по назначению. Чтобы убедиться, что лекарство не осталось за щекой, медичка требовала широко разевать пациенту пасть, а в самых сомнительных случаях предлагалось произнести загадочную фразу «тридцать три».

– Тридцать три! – радостно повторял «псих», и наступала очередь следующего.

Почти месячное пребывание в строго изолированном пространстве, в обществе из восьми человек, накладывало известный отпечаток на взаимоотношения, а заодно и позволяло проявиться некоторым чертам характера у «подопытных кроликов». Так, первым не выдержал Аркановский. Когда медичка дала ему таблетку, киллеру показалось, что от лекарства ему вдруг стало хуже, а может, совпало так, с каким ни на есть поветрием, но на следующее утро он не встал, а женщина ещё и поинтересовалась: мол, как дела?

– Совсем заскучал, – вылез вперёд Гуськов.

– Разве ещё живой? – неудачно сострила медработница.

Ошарашенный таким вопросом Олег запаниковал, поднял крик, но медичка захлопнула дверцу «кормушки» и удалилась. В камере началось движение.

– Все они заодно, на тот свет стремятся меня отправить, – жаловался пострадавший киллер сыну тувинских гор, и Мишка покорно кивал головой:

– Правильно говоришь, Аркаша. Во всех нас чёрная вода кругами ходит, поднимая со дна различную муть…

– И когда эта муть доходит до «репы», – подхватывал слова кызыльца Серёга, – тогда человек испытывает величайшее наслаждение… Расскажи нам лучше, Чедамба, зачем ты с девками экспериментами занимался, и нужно было им под подолы заглядывать?

– Они сами просили, – ничуть не смущаясь отвечал Мишка. – У меня дома свой «мерс».

– Случайно не «шестисотый»?

– Двести. Внутри настоящей кожей обтянут, вот мы и катались с другом… – Далее следовало повествование о коварстве дружка, который подставил бедного Чедамбу, и теперь вся надежда только на Сан Саныча…

– Тот уже заявил, что из всех нас только ты достоин носить звание придурка.

– Как суд определит, а то может вынести решение – до излечения, а там – в колонию, и мотай срок. Сколько тебе причитается? – Аркан поднял голову от подушки.

– Я не знаю – года три.

– Не знаешь, тогда читай УК и УПК. Нужно знать свои права и обязанности. Даже заключение медицинской экспертизы твой следак обязан вручить адвокатам по первому требованию.

Мишка соглашался и при этом он почему-то всё время как бы приплясывал, часто переступая ногами. Ветлицкий сначала думал, что он таким образом разминается, но Юрка-таджик пояснил:

– Эта пляска от лекарств у него, может, галоперидол ставили, чтобы фокусы не выкидывал.

То, что «психи» могут изредка откалывать номера, Андрей имел возможность убедиться ещё в «транзитке». По мере приближения срока ухода в больничку Женька-Одеколон стал терять человеческий облик, частенько задумывался, оброс и однажды, сидя на верхней «шконке», подобрав под себя ноги по-турецки, голосом одичавшего янычара вдруг закричал:

– Десятый батальон, за мной! – Но весь «десятый батальон» транзитки и ухом не повёл, застрельщик же засмущался. – Отбой!

– Что, Жеха, крыша едет или гайку сорвало? – спросил «старшой».

– Гусь улетел с горя, – поддакнул «шефу» Юрка-наркоман.

– Смотри мне, «косить» будешь у Саныча, а здесь лучше помалкивай.

– У Саныча тоже не почудишь, – со знанием дела резюмировал Антонович. – Закрутит в смирительную рубашку и стукнет электрошоком!

– Пропал наш Одеколон. Сидеть-то не хочется?

Женька, не вступая в полемику, завалился на постель.

Оставалась неделя сроку, когда в понедельник ушли те, кто заехал раньше: Чедамба, Серёга и Ваня-наркоман. Чаще других этот безобидный увалень, словно жалея соседа по палате, предлагал:

– Андреевич, партеечку… – И Ветлицкий играл с ним в шахматы, хотя Ваня, как правило, проигрывал. Юрка-таджик, или проще говоря, Юнус, не отказывался сыграть раз-другой в «нардишки». Аркан любил наблюдать за теми, кто играл, и давать в самый неподходящей момент советы типа: «Лошадью ходи…»

На смену выбывшей троице к Сан Санычу заслали двух старичков, которые только ели и спали, зато третий, молодой парень из-под Магинска, Васька Поздняков, был на редкость активным и жестоко-весёлым субъектом. У него пропала подружка (куда исчезла – никто не знал), а Ваську заподозрили в убийстве девушки, посему и катали девятый месяц по тюрьмам, пока не оказался он в здешней больнице.

– Я недавно в «пресс-хате» побывал, – хищно улыбаясь, поведал он