Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Ну что, сразу расколешься, или поиграем?

– Тогда я ему с правой в челюсть, потом с левой по «репе», он в аут, второй тоже чуть ласты не закусил, а третий здоровый попался, пришлось повозиться, «дубаки» слышат, что у них не всё по задуманному выходит, и сразу убирают меня оттуда.

– Слушай, Васька, а ты и вправду можешь человека прикончить? – запанибрата приступал к новенькому цыганёнок.

– Свободно, вот смотри: первый способ – бьёшь в переносицу и завозишь «рубильник» в мозги – всё, считай, труп, или делаешь вот так. – Поздняков слегка замахивается с левой. – Противник, отшатнувшись, вдыхает в себя воздух, и тогда наносится удар в сердце. Тоже аут, сразу надвинет боты…

– Ловко, – восхищается Гуськов и тут же предлагает чем-нибудь поменяться.

– Да у тебя ничего нет.

– Он здесь половину камеры обобрал, – смеётся со своей кровати Олег. – Даже в письме к матери только разговоров – о шмотках…

– А ну-ка, покажи бумагу. – Васька подталкивает цыгана.

Тот приносит читанное-перечитанное письмо.

– Обрати внимание, – продолжает Аркановский, – он в «хате» натрепался, что хорошо жил, ещё бы, мать либо спиртом, либо ханкой торгует, вот пацанва на «малолетке» и составила это послание, чтобы мать сюда телевизор подогнала, спортивный костюм большого размера… Зачем тебе такой-то, придурок?

– Носить буду, – гордо посматривал на окружающих Гуськов.

– Сразу отберут, под себя и писали… «большого размера», – передразнивает его Аркан.

– Ты, маленький идиот, – хватает Васька за горло мальчишку, и глаза его становятся злыми-злыми. – Ты хоть понимаешь, что такое мать? Телевизор он требует…

– Понимает. – Сашка-«бээсник» приподнимается на локте с постели. – Он за ней подсматривал, когда та с мужем трахалась.

– Подсматривал, негодяй? – Васька делает страшные глаза, но Гуськов соображает, что это всего лишь игра, и радостно кивает головой. – Ну и как?

– Отпусти, покажу.

Поздняков разжимает руки и цыганёнок лихо опрокидывается на кровать:

– Смотри, вот так… а-а-а!

– Прямо так шприцевалась и стонала, что ли?

– Ещё почище…

– Ну, ты и гад! – Васька опять хватает цыганёнка за горло. Заканчивается представление тем, что новенький дарит Гуськову добротные шорты с каким-то абстрактным рисунком, и тот сразу же облачается в них, ничуть не смущаясь, что для мальчишки они всё же великоваты…

В соседней камере тоже перемены, в стену три раза стукнули, и Гуськов бросается на «алёнку».

– Ауё, третья!

– Чего орёшь, рядом же «хата», базарь нормально, – одёргивает Юнус оглашенного. – Лучше отойди, пусть Василь поговорит.

– Туда Юрик должен заехать, – говорит Поздняков и отодвигает Гуськова в сторону. – Ауё!

– Четвёртая, от вас кто ушёл?

– Я не знаю.

– Пусти, – ломится к зеву унитаза цыганёнок. – Юрик, это ты? – обращается к заехавшему из «транзитки» Юрке-наркоману он так, словно бы сто лет знакомы.

– Я, а ты что за фрукт?

– Он тоже цыган, – говорит Ветлицкий Гуськову.

– Юрик, ты и вправду цыган? А у вас малолетки есть?

– Есть, так кто до тебя подходил, Васька, что ли?

– Юра, ты? – Поздняков опять склоняется над парашей.

В это время дверца «кормушки» лязгает, и охранник из коридора интересуется:

– Долго будете вякать «на алёнке»?

– Всё, Юрик, пойдём, расход! – бьёт в стену кулаком цыганёнок и тут же подбегает к двери. – Который час, Игорь?

– Пошёл ты, знаешь куда? – захлопывает дверцу милиционер.

– Знаю, – кривляется пацанёнок, и Васька, подкравшись сзади, сдёргивает с него подаренные шорты. – Опля! – Все хохочут, а Гуськов ныряет на свою постель, хотя это вовсе не означает того, что он обиделся. Многодневное сидение одних и тех же людей в замкнутом пространстве психиатрической больнички влияет и на него. Когда мальчишке что-то не по нутру, он начинает усердно маршировать по свободному пространству перед входной дверью: туда-сюда, четыре небольших шага по диагонали. Аркан молча наблюдает за демаршем раздосадованного представителя свободного племени и наконец не выдерживает:

– Цыган, кончай портить нервы! – Но Юрка продолжает усердно мерять шагами прогулочный пятачок. – Подойди ко мне! – командует киллер. Цыганёнок круто разворачивается и молча останавливается у кровати Олега. – Зря бесишься, – начинает тот, – на мать свою обижаешься, а она умная женщина. За что тебя, сучонка, сюда отправила? Не знаешь, а у неё правильная задумка, если тебя сейчас психом не признают, всё равно через несколько лет, когда ты сядешь уже по-крупному, это пребывание «на криминале», может стать для тебя лишним козырем. Иметь такую карту в кармане дорогого стоит, пацан. Понял?

Цыганёнок всё так же молча кивает головой.

– Да ничего этот баран не усёк, – влезает в разговор «бээсник», – и зря ты перед ним, Олег, распинался. Вот вернётся на свою «малолетку», тогда с него спросят, почему он письмо не отправил…

– А конверт где? Олег, дай конверт!

Но Аркановский конверта цыгану не даёт, зато Ветлицкому, когда он ещё в самом начале этого «сидения» попросил его об этом же, дал без слов.

– Найдём мы для тебя конвертик, – сказал при очередном обходе главврач, хотя до конца срока остались считанные дни. Мартовское солнце не проникало в нашу полуподвальную палату, но уже чувствовался приход весны. Размалёванные предшественниками щиты из тонкой деревоплиты, стали чаще сниматься с зарешёченных окон, и имелась возможность изредка наблюдать за парой-другой проходящих мимо людей из хозяйственной команды, слышать их голоса и скулить, отвернувшись к стене, сожалея лишь об одном, что привелось дожить до такого времени. Даже сейчас невыносимо трудно пытаться анализировать его тогдашнее состояние жалкого, тщедушного существа (по крайней мере сам он себе таким казался), безмерно униженного, безмерно запуганного, подавленного и почти уничтоженного осознанием своей беспомощности и всё-таки всё ещё на что-то надеющегося, хотя бы на получение письма от жены, первого за четыре месяца, правда, уже после того, как Ветлицкого подняли из больнички в «транзитную» камеру.

– Что, Андрюха, дома не всё в порядке? – спросил кто-то из ребят.

– Нет, всё нормально, – только и нашёл он в себе силы ответить сочувствующему и заплакал, перечитывая строчки, написанные ровным, красивым почерком. После, уже по прибытии в Магинский централ, у Андрея это письмо изъяли при «шмоне». Оказывается, так положено по инструкции.

«Получила „Известия“, сейчас пойду за другой, красногорской теперь уже, газетой», – писала жена, но эти строчки ему ни о чём не говорили и только позднее Ветлицкий узнал, что в них вышли статьи в его защиту… «Писателю грозит самоубийство…» – утверждала в своей корреспонденции одна из заступниц. Эта-то статья и заставила городских сыщиков отказаться от стремления уничтожить разрабатываемого «маньяка» любой ценой и даже больше, с момента выхода материала следить теперь уже, чтобы, не дай бог, не спровоцировать арестанта на суицид…