Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

Было не понятно, откуда и что «психи» могли притащить в камеру. Правда, запуская их сюда, дежурный сказал:

– Всё! В последний раз ремонт за казённый счёт. Мы сделали, что могли, на следующий год уже ни краски, ни извёстки дармовой не будет, так что говорите родным, чтобы присылали…

– Сейчас, – съязвил Витёк, как только охранник закрыл дверь с той стороны, – мы сидим у него, мы же и ремонтируй за свой счёт. Не жирно ли будет, господин лодочник?

Последнее определение «смотрящий» взял из пользующейся популярностью у братвы песни, в которой описывается побег из тюрьмы одного зэка. Он плывёт на лодке мимо караульных постов и обещает прикончить лодочника за то, что тот не смазал уключины…

«Я убью тебя, лодочник, – хрипел, подражая Высоцкому, певец. – Я убью тебя…»

Мрачная песня, и у Андрея всегда сжималось сердце, когда прежде он слышал её в камере магинского централа. Здесь же у ребят магнитофона не было, зато в ходу проводное радио, в этой же «хате», даже трёхпрограммный приёмник, который перед каждым «шмоном» приходилось снимать со стены, а если шли в баню, то забирали с собой, где в отличие от магинской тюрьмы во время помывки охранники в вещах заключённых не рылись, там же, откуда Ветлицкий прибыл, даже в тапочке нашли электронные часы у одного любителя точного времени…

– Надо в обувь прятать, в обувь! – кричал Ледогор на того, у кого изъяли запрещённую вещь.

– Так я и прятал «в обувь», – зло передразнил Ваську неудачник.

– Ну и смотри теперь в свою обувь, раз так заначил…

Вообще после отсидки в тюрьме Андрей долго не мог прийти в себя, не понимая тех, кто уже раз хлебнул из этой чаши, попадает туда опять, но с другой стороны – если на свободе тебя никто не ждёт, нет работы и средств к существованию, то путь один. Вот и ныряют такие, как Серёга Иванов или Дворяк, туда-сюда и обратно… везде находят себе друзей, везде находят занятие…

– Я сапожничать могу, – говорил Серёга, после того как Ветлицкий пришёл в себя от побоев в камере магинской тюрьмы, – и сантехником. Уйду в хозчасть.

Здесь же, в Красногорске, молодой Петруха, ничего не умея делать, утверждался другим способом: где лестью, где наглостью. К Андрею он пристал с предложением поменять одеяла: у него синее, у Ветлицкого коричневое, но хитрости начинающему барыге не хватило, и он проболтался, что одеяло это «хозяйское», то есть казённое, а значит, при выходе из тюрьмы немедленно конфискуется.

Жизнь в «транзитке» текла неспешно, каждый убивал время как мог: Витька Быстров развлекался тем, что с раннего утра до позднего вечера сидел над «алёнкой» и переговаривался через канализацию с ближними камерами при помощи склееной из газет переговорной трубы. С дальними же он связывался «конём», отправляя адресатам «мульки», а взамен получая что-либо из съестного. В одной из «хат» у него была зазноба, которая с нашим «смотрящим» крутила самую настоящую любовь с ревностью, страстью, изменами – всё, как у людей, за исключением одного – знакомство у них было заочным, что было понятно из разговора Витьки с дежурным по коридору.

– Ты хоть рожу-то её видел? – спросил раздражённый охранник, которому надоело со стороны слушать сварливые диалоги влюблённой парочки.

– Кого, её? – заюлил Быстров.

– Той, с которой базаришь весь день?!

– Ну, тогда я тебя поздравляю, валяй дальше, – усмехнулся дежурный, но Витька на замечание не отреагировал и продолжал флиртовать дальше, как того ему пожелал охранник.

Близилось восьмое февраля. Когда-то эта дата отмечалась у нас в стране как День антифашиста, был и такой праздник, после он затерялся в череде других весёлых праздников, а тогда День антифашиста был хлебом для учителей иностранного языка, физруков и пионервожатых. По такому случаю припомнился такой праздник и Андрею, а преподнёс его сидельцу ещё в магинской тюрьме наш физрук – Николай Алексеевич.

Вроде бы вызывают Ветлицкого на «продол» и ведут в какое-то административное здание. Охранники оставляют его в комнате одного, безо всяких наручников, и сразу заходит наш физрук из отрадненской школы.

– Здорово, Андрей, Андреевич, – говорит он своим командирским голосом. – Как ты здесь поживаешь?

– Да вот, – отвечает Ветлицкий и, расстегнув свою клетчатую рубашку, показывает в ссадинах и кровоподтёках свою грудь.

– Я знаю, – говорит физрук и нарочно, чтобы не разжалобить, хмурит брови, – но за тебя много людей. Вот поешь, – достаёт он из кармана дублёнки большое жёлтое яблоко и уже очищенный апельсин, завёрнутый в обёрточную бумагу. – Ешь, чтоб с собой не носить…

Ветлицкий начинает торопливо поглощать уже почти забытое лакомство, а физрук продолжает:

– Ты тут держись, разберёмся, весь посёлок, учителя, писатели, даже артисты – и те подписывались в прошении к прокурору республики. Я тоже написал тебе письмо и передал с адвокатом…

Рот заполнен сочной мякотью апельсина, Андрей судорожно глотает её и вдруг начинает осознавать, что всё это только сон…

– Письмо Александр Григорьевич не показывал, но передал на словах, что ты осуждаешь меня за согласие взять на себя чужую вину… Я не брал, но меня жестоко избили, не давали спать, ты же видишь эти следы побоев. – И Андрей опять распахивает рубашку. Николай Алексеевич отводит глаза. Чувствуется, как он страдает, а на пороге уютной комнаты уже стоит охранник:

– Я пойду. Ты не должен раскисать и помни, что за тебя сражаются многие люди.

Свидание, как и сон, заканчивается.

– Двигай! – подталкивает Андрея конвоир в спину стволом короткого автомата (откуда у него автомат?). Он удивлён, но спросить не решается и покорно плетётся по длинному подземному переходу, сцепив руки за спиной…

Сон улетучивается от лязга дверцы «кормушки». Баланда. Потом утренняя проверка и далее прогулка. Ветлицкий вместе с несколькими сокамерниками ходит по кругу на манер вангоговских заключённых. День удивительно солнечный в синем небе белые лёгкие, прямо-таки весенние, облака. Жёлтая кирпичная стена тюремного здания нависает над прогулочным двориком, и кажется, что металлические листы «зонтов» на её окнах вот-вот отпадут, но не вниз, а упорхнут куда-то вслед за облаками. Вот уж действительно: «Февраль. Достать чернил и плакать…» – как некогда сказал Пастернак.

Судебная экспертиза. У Сан Саныча

На следующий день Ветлицкого уводят на больничку судебно-психиатрической экспертизы. Конвоир опять представляется Вергилием, так долго плутают они по тюремным коридорам, изредка подходя к какой-нибудь из камер, и тогда эта компания пополняется сначала мальчишкой-цыганёнком, потом парнем-таджиком и наконец худощавым брюнетом лет сорока. По