Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

стричь «клиента» те, кто принимал, прочитали и легко согласились. Надо полагать, этим-то разницы в том, как будет выглядеть подозреваемый, никакой. Они здесь относились к таким поднадзорным безразлично, «на криминал», а этим всё было сказано.

Оставшись один на один с «ледяным домом» бани, не снимая ботинок, Андрей нагишом походил между шлангов и труб, покричал во дырки, которые обнаружил в бетонных стенах – бесполезно и, помня о том, что сопровождающий обещал прийти за ним минут через пятнадцать, покорно намочив свой хохолок отрастающих волос несколькими каплями воды из-под какой-то одиноко подтекающей трубки, стал одеваться. Приняв вновь крещённого, дежурный окинул якобы вымывшегося равнодушным взглядом и повёл по длиннющему коридору, пока не остановился перед железной дверью камеры на первом этаже.

– Эта, что ли, «транзитка»? – спросил он у дежурной.

– Ты кого привёл, психа?

– Может, он поумнее нас с тобой, – пошутил сопровождающий, – но вообще-то «на криминал».

– Эта. – И Андрей шагнул в новую «хату».

В «транзитке», на «криминале»

По тому как Ветлицкого встретили, сразу стало понятно, что здесь никто никому не нужен, так и оказалось впоследствии: местная «осуждёнка» ждала отправления на этап, другие же, подобные Андрею, ждали очереди на судебно-психиатрическую экспертизу, причём пятеро, к удивлению, оказались из магинской тюрьмы, то есть земляки, прибывшие сюда не за шесть часов, как некоторые, а за двенадцать, но на «столыпине», однако, учитывая неделю томления на ИВС, в ожидании, когда милиционеры отремонтируют свои «жигули», то версия с «побегом на дороге» не показалась маловероятной.

Не желая ударить лицом в грязь и заодно демонстрируя свою опытность в подобного рода «заездах», Ветлицкий сразу поинтересовался у парня в спортивной майке, плотного, уверенного в себе «джентльмена» лет этак тридцати пяти, интуитивно угадывая в нём «старшого»:

– Где располагаться-то?

– Какой быстрый, – усмехнулся тот, он действительно оказался здешним «смотрящим за камерой», зэк со стажем («Не успел один срок отмотать, как опять „за манду“ на пять лет устроился».). – Постой-ка пока, где стоишь, осмотрись, а там видно будет.

Ветлицкий последовал совету парня и стал осматриваться: камера на четырнадцать спаренных мест, «алёнка», «чистюля», застеленная цветной клеёнкой «слониха», на ней чёрная полиэтиленовая банка с набором разнокалиберных ложек (Андрей сразу отметил, что среди деревянных есть и алюминиевые, запрещённые в Магинске), окно, напротив входной двери наглухо забранное железным зонтом с просверленными в них отверстиями для света – первый этаж всё-таки, за окном какой-то пропускник, угадывается по выкрикам проезжающих и характерному металлическое стуку ворот.

Потолок в камере низкий, прямой, значит, эта часть красногорской «кичи» современной постройки, хотя само здание основного корпуса постарше своей магинской подружки… Заботилось царское правительство о заключённых, ведь строительство тюрем и есть один из показателей такой заботы.

– Осмотрелся? – возвратил его на грешную землю «смотрящий». – Давай знакомиться, я Виктор.

– Андрей Ветлицкий.

– Сойдёт, значит Ветла. Вот твоё место, – и парень указал на верхнюю «шконку» посредине камеры. – Располагайся. Ты, как я понял, «на криминал»?

– Конечно.

– Ну, здесь почти все такие же…

Действительно, кроме нового знакомого, потом того самого «дедушки в красной рубахе», о котором Ветлицкий уже как-то упоминал и ещё двоих: Олега – внешне похожего скорее на менеджера, а не наркомана, как позже выяснилось, и ещё одного Витьки, тёзки нашего «старшого», парня по кличке «Колобок» – бывшего шофёра на красногорском ТВ, загремевшего за разбой, мастеровитый Серёга из Камска, чем-то похожий на того Серёгу, который сочувственно относился к Андрею в магинском централе, Ваня – восемнадцатилетний оболтус, спустивший весь домашний скарб «за наркоту», вплоть до телевизора и холодильника, ещё один Сергей, парень лет двадцати семи, умница, с тремя курсами университета, но вспыльчивый, что его и сгубило – убил сверстника на вечеринке. Кроме них было ещё два наркомана: вихлястый подросток Женька и опытный вор, кажется, туберкулёзник, Юрка, замашками похожий на Кислого. Кроме заурядных личностей было здесь трое, которые несколько из общей массы: первый – Жеха-Одеколон, бывший слесарь, изготовивший на работе тесак и пырнувший им прямо на рынке свою жену-«челночницу». Убил «особо дерзким и циничным способом», – как значилось в обвинении. Вроде сделать подобное в укромном месте менее ужасно и омерзительно? Но таковы уж наши понятия. Одеколон рассказывал, впрочем, такое он объяснял всем вновь прибывшим, что толпа бросилась на него, и милиции пришлось спасать убийцу от разъярённых сограждан. Второй обитатель «транзитки» – полусумасшедший Володя, тот самый «обиженный», что спал под нарами, тоже прикончил женщину, свою мать. Говорит, что ничего не помнит, а третий – уникальный старик, с приличной бородой, бывший диссидент, который всем показывал вырезки из газет десятилетней давности с описанием своих «подвигов», когда он, протестуя против «брежневщины» писал на заборах лозунги, призывая народ не молчать. КГБ порядком потрепало нервы «борцу за дело демократии», но на судебно-психиатрическую экспертизу он загремел за то, что крепко поколотил жену за измену, и та Свирида Антоновича не пожалела, а чего жалеть старикашку и теперь он доказывал свою правоту тем, кто ожидал очереди для отправки «на криминал», причём, в отличие от последних, Антоныч уже вернулся «оттуда», что давало ему право на постоянное запугивание новичков баснями навроде той, что «в больничке» пытают электрошоком, держат в смирительных рубашках и ставят болезненные уколы. Справедливости ради нужно сказать, что всё это было чистой воды враньём, той самой «лапшой», которую навешивал выживший из ума старикан ошалевшим от всего, что на них свалилось, подследственным. Кстати, Свирида почему-то дружно недолюбливали все зэки. Юрка-наркоман, не вынеся дедовой болтовни, пообещал тому нечто ужасное. Антонович только усмехнулся:

– Ну, что ты мне можешь сделать, трепло?

Юрка опешил, действительно, драться в «транзитке» не полагалось, тем более «прессовать». Вообще-то, насколько Андрей понимал, Хельга зря торопилась с отправкой Ветлицкого «на криминал» в легковом автомобиле, всё равно будущих «психов» выдерживали недели по две, а то и более в камере красногорской тюрьмы, где они просто ожидали своей очереди к врачу-психиатру, но уже здесь за теми, кажется, начиналось наблюдение.

«Дозревшие» уходили «на больничку», а взамен приводили новеньких с этапа или подобных Антоновичу, от Сан Саныча из психушки.

Не успел Андрей обжиться «на верхотуре»: расстелить одеяло, пристроить в головах торбу с вещами, как «смотрящий» со своей «шконки» спросил:

– Бакланишь, Ветла?

Скорей всего, он имел в виду, что тот является новичком в той системе, куда попал, хотя, уловив скрытую иронию в его вопросе, Ветлицкий всё-таки ответил утвердительно:

– Бакланю.

Виктор кивнул и пригласил на собеседование.

Минут двадцать «жевали сопли», как говорят в таких случаях. «Старшой», не очень-то нажимая на суть дела, пытался выведать нечто поверхностное: