Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

«Я – не сумасшедший!»

На заключительном собеседовании при выписке из больнички Сан Саныч разговаривал с Ветлицким как обычно: корректно и обстоятельно, объясняя не только пациенту, но и председателю комиссии, какому-то медицинскому светилу что Андрея Андреевича он признал на все сто процентов дееспособным. Так и сказал:

– Мы полностью подтвердили ваше душевное здоровье. – И едва ли руку не пожал напоследок. – Думаю, что вам не на что было у нас обижаться: переписка, неограниченные возможности получать передачи…

– Спасибо, Александр Александрович, – сказал Андрей в ответ и вышел в коридор, где уже дожидались решения своей участи все те, кого вели сюда двадцать восемь дней назад по длиннющему тюремному коридору, даже омоновец с собакой, кажется, был тем же старым знакомым…

Лязгнули дверные запоры, в последний раз пациент Сан Саныча посмотрел на лампу дневного света, которая горела в коридоре «психушки», и, несколько согнувшись, казалось, потолки здесь настолько низкие, что их запросто можно задеть головой, вышел следом за цыганёнком, Юнусом и Саней-«бээсником» на «свободу», шествие замыкал Аркан, которому так и не удалось свести счёты с дежурившим в ночь с седьмого на восьмое марта, милиционером, но зато омоновец ни на шаг не отпускал заезжего киллера от себя, хорошо помня прежнюю инструкцию первого сопровождающего:

– Этого держи рядом… – Хотя куда мог сорваться отсюда Аркановский?

Как и месяц назад, «тёпленькую компанию» вели тюремными коридорами, поочерёдно, теперь уже возвращая в прежние камеры, причём «транзитка» на этот раз встретила Ветлицкого, как своего, чем и была вознаграждена немалым запасом чая, который дожидался своего часа в каптёрке больнички.

– Вот тебе, Андрюха, место, – великодушно произнёс Витёк и хлопнул рукой по свободной «шконке», той же самой, на втором ярусе, где он спал ещё до «криминала»…

Часть 5

«Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется в памяти у тех, которые будут после…»

Екклесиаст, гл. 1, п. 11.

Дорога к «дому»

На третий день пребывания Ветлицкого в «транзитке», возвратившись с прогулки, он услышал торопливые слова одного из сокамерников:

– Андрюха, с вещами, на этап…

Этап – это значит домой, под надёжным конвоем, в относительно комфортабельном вагоне, который носит имя известного реформатора Столыпина. Вагон с виду обыкновенный, только вот окна слегка зарешёчены да стёкла матовые. Впрочем, в середине марта уже тепло, и вагонные окна до упора опущены книзу. Как хорошо-то на улице…

Загружают где-то на периферии вокзала, вплотную подгоняя автофургон к входной двери «столыпина», потом долго катают по запасным путям и наконец подцепляют к обыкновенному железнодорожному составу, говорят, пассажирскому…

За окнами настоящая весна, мимо проплывает пустой перрон, на котором лишь два подвыпивших гражданина стоят, обнявшись, у самого края перрона, один из них, видать, знакомый с лагерной жизнью, завидев вагон, машет вслед рукой и весело кричит: «Здорово, братва!» но «братва» безмолвствует… Путь неблизок, пятьсот километров, но едут уже без приключений.

На одной из станций в соседнее купе провели молодую женщину, но так быстро, что Андрей толком не успел её разглядеть, а сосед, мальчишка-хакас, сразу попытался вступить с ней в разговор:

– Тебя как звать? – негромко поинтересовался он.

– Валя! – кокетливо ответила девушка.

– А меня Анатолий…

– Ну, ты, закройся, – оборвал паренька конвоир, он как раз подошёл к нашей клетке. Сосед, выдержав паузу, опять стал нарываться на «комплимент» охранника.

– Валя, ты по какой статье загремела?

– По 228-й, не смущаясь, откликнулась незнакомка.

– Понятно, а что, у тебя переднего зуба нет, правильно?

– Да…

– Сейчас и у тебя не будет, – пообещал солдат (вагон охранялся ребятами в военной форме).

– Какой нервный «дубак», – обратился к Андрею попутчик. – Ты в Магинске уже сидел?

– Конечно, – со знанием дела ответил Ветлицкий ему, как бывалый каторжанин.

– А я на красногорской «киче» в «пресс-хату» попал. Ночевал две ночи…

– В «пресс-хату», – оживился второй попутчик, этапированный из Новосибирска за кражу мотоцикла, совершённую в здешних местах…

– Да, пришлось побывать «на прессах», но я им был не нужен, просто переночевал, и всё, но хозяин камеры без работы, видать, скучал, весь вечер свою «шестёрку» пичужил, а наутро поднялся и говорит:

– Свежего мяса хочу!

– Мяса он хочет? – Сосед полез в свою торбу и достал хлеб, затем солёную рыбину (всем давали паёк на дорогу: хлеб и селёдку, но, наслушавшись про то, что водой снабжают в поезде неохотно, Ветлицкий вторую часть пайки не взял), а его спутник уминал «хозяйский» презент за обе щёки, причём время от времени он почёсывался, и Андрей с парнишкой перемигнулся, подозревая, что новосибирец прихватил из соседней области тех паскудных живых существ, из опасения перед которыми во всякой уважающей себя «хате» новичку предлагают: «Пробейся!» – то есть внимательно проверь изнанку своего белья на предмет поиска и уничтожения вшей.

Сосед поел и завалился на третью полку, Ветлицкий лежал на второй, а пацан сидел пригорюнившись внизу, думая о чём-то своём. Мимо проплывали всё ещё не освободившиеся от снега поля, редкие перелески, то и дело попадались донельзя запущенные посёлки, а на память приходили строки из блоковского стихотворения о родине и серых избах её деревень в таких же нищих и блеклых полях:

Твои мне песни ветровые,

Как слёзы первые любви!..

Заканчивалось оно примерно такими словами:

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснёт в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..

Здешний ямщик посиживал в будке тепловоза где-то далеко впереди состава и, возможно, пел весёлую песню, а Ветлицкому подумалось, что и в этих стихах большого поэта не обошлось без упоминания об остроге, о глухой тюремной тоске, как, впрочем, о том же писали и Пушкин, и Лермонтов, не говоря о Шаламове, Жигулине и Мандельштаме. Вот разве Павел Васильев, забитый в застенках НКВД молодой поэт, не успел ничего подобного рассказать о тяжёлой своей судьбине, хотя… увы, Ветлицкий и здесь ошибался, одно из последних стихотворений Павла заканчивалось припиской: «Февраль 1937. Лубянка. Внутренняя тюрьма…»

Есть в этом стихе, посвящённом женщине, радость осознания своей причастности к таинственной магии взаимоотношений между двумя любящими сердцами и горечь невозвратной потери всего того, что дано человеку от Бога.

Хорошо, что мы нашли друг друга,

В прежней жизни потерявши всё…

Конечно, глупо проводить параллели, но и