Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

– Конечно. Да и ты ее знаешь. Тебе ее папа читал в детстве, – мама остановилась и посмотрела на меня: – Или ты не помнишь?

Я не помнила. «Читал» – значит, мне было около трех лет.

– Ну ты что! Там же было стихотворение, которое тебе так нравилось, – мама прикусила губу, а потом продекламировала:

                      В хорошем письме

                      Есть вопрос и ответ.

                      В конце – «до свидания».

                      В начале – «привет»!

Это были те же строчки, что звучали в трейлере, но я восприняла их совершенно иначе. Точно-точно, что-то такое было давным-давно. Я судорожно хваталась за воспоминания о воспоминаниях о воспоминаниях. В голову лезли папины фотографии – я видела его совсем маленькой, поэтому всю жизнь привыкла полагаться на фотоальбомы и мамины рассказы. Раньше мне никогда не хотелось так сильно его вспомнить. Увидеть, обнять, что-нибудь рассказать – да. Мне было обидно, что у других рядом есть папа, а у меня нет. Что у них есть выбор, с кем остаться в случае развода или при походе в кино, а у меня нет. Но те три с половиной года, которые я прожила с папой, в моих мечтаниях почти не всплывали. В первую очередь, потому, что последний, самый тяжелый год перекрывал все предыдущие, даже если бы я помнила их четче.

Мама обняла меня, но не стала, по обыкновению, пытаться заглянуть мне в глаза. Видимо, ей были хорошо понятны мои стыд и обида. Обида, потому что я жила без чего-то важного, а стыд – потому что не смогла это что-то важное признать при встрече. Мне всегда было стыдно, когда я не могла вспомнить что-то важное, – ничто так не напоминает о собственных слабостях, как ограничения памяти. Я в подробностях помнила то, что происходило со мной с первого класса, но все, что было раньше, затягивал туман войны.

– У нас дома есть «Письма», только на антресолях, – сказала мама, и я подумала, что ей, наверное, тоже немного стыдно.

– Пошли, – сказала я, проводя рукавом по лицу, – почти сухо.

Глава восьмая

Суббота, 16 сентября, день

Я не знала, что Алиса попытается покончить с собой. Раз – и все полетело по…

Перед первым уроком я оказалась возле Кофемании вдвоем с Лизой. В этом чувствовался какой-то злой умысел, хотя я хоть убей не могла придумать, какой.

– Между нами ничего не было, – сказала мне Лиза.

Она была собранна и явно готовилась к моим расспросам. Я совсем не знала, о чем ее спрашивать.

– Не нужно мне было ее звать, – сказала я.

Вот это была правда, с которой не поспоришь. Что бы там у них ни случилось, все обошлось бы, если бы я не позвала Алису на вписку.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Лиза. – Знаешь, я могу тебе все объяснить.

– Да? – спросила я.

– Да, – сказала Лиза, – только обещай меня не осуждать.

– Обещаю, – сказала я. – Ты же знаешь, я на твоей стороне.

Лиза криво улыбнулась:

– В общем, мы поехали ко мне в воскресенье.

– Я так и поняла, – сказала я.

– Прости, просто меня очень выбесил Юра и мне хотелось уехать, – сказала Лиза.

– Ничего, – сказала я, – бывает.

– Ну, в общем, мы приехали ко мне, еще выпили, – Лиза оперлась о стену, выставила вперед левую ногу: ее обыкновенная лекторская поза, – и Алиса стала мне рассказывать, какие у нее сложные отношения с отцом, и о том, что он не дает ей заниматься рисованием. И…

Лиза вздохнула, опустила голову.

– Я сказала ей, что нужно честно поговорить с отцом и сказать ему, что он неправ, – сказала она наконец. – Я ее уговорила сказать ему все, что она думает.

– Я не понимаю, в чем ты виновата, – сказала я.

– Она сначала не была уверена, что это хорошая идея. А я продолжала ее уговаривать. Потом мы пошли спать, на следующий день сходили вместе в кино и стали переписываться. В понедельник она сказала, что решилась поговорить с отцом, – сказала Лиза.

– Это было как раз перед тем как?.. – спросила я.

– Да. Алиса пошла с ним поговорить, а потом написала, что он ушел из дома, – сказала Лиза. – Она думала, что он вернется, а он…

– Ты ни в чем не виновата, – сказала я.

Не потому, что посчитала, что семнадцатилетняя девочка не может отвечать за поведение взрослого мужика, а потому, что я ей просто не поверила. Почему она вдруг решила сходить с Алисой в кино? И почему Алисин отец ушел из дома из-за такой фигни? Алиса всегда хорошо рисовала – каким дегенератом надо быть, чтобы ей это запрещать? Нет, что-то решительно не сходилось.

Я не люблю чувства беспомощности. Я могла бы сказать Лизе: «Ты врешь», но понимала, что она легко отметет любые мои обвинения. Оставалось только написать Алисе и попытаться разобраться в происходящем. Вот только достать телефон при Лизе было невозможно, потому что она бы сразу поняла, что я ей не поверила.

– Чувствую себя ужасно, – сказала Лиза.

– Все обойдется, – сказала я, – только лучше тебе с Алисой больше не разговаривать.

– Да, я понимаю, – сказала Лиза. – Спасибо тебе за поддержку.

Телефон жег карман даже сильнее, чем вчера, когда я по глупости включила его на секунду, входя с мамой в квартиру.

– Чаю? – спросила мама.

– Давай, – сказала я глухо, поворачивая экран так, чтобы она не могла его увидеть, но не решаясь нажать на кнопку выключения, – перед моими глазами белела грудь Маруси с бордовым, будто бы подкрашенным помадой соском.

Я не возбудилась в том смысле, который наверняка представляла себе Маруся: мои трусы остались совершенно сухими, дыхание не сбилось, сердцебиение осталось прежним. Но ощущение власти было невероятным.

И вот теперь, когда я стояла рядом с Лизой в душной от сигаретного дыма подворотне, мне снова захотелось этого чувства контроля. Мое, я. Я хотела, чтобы все было как мне удобно. Я хотела, чтобы Алиса не резалась, а Лиза не скрывала от меня своего преступления, в чем бы оно ни состояло.

«Еще. Хочу еще, сейчас», – написала я Марусе. Мое лицо в зеркальной дверце шкафа чуть исказилось.

Она ответила почти сразу: «Хорошо, Таня, секунду». Я представила себе Марусю, целующую мои щиколотки, и даже дернулась. Это ведь, наверное, щекотно.

Лиза облизала губы, закурила новую сигарету. Нам пора было идти на уроки.

Когда я вошла в кабинет Георгия Александровича, оказалось, что из двадцати девяти человек,