Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

И быстро пошла прочь в сторону освещенной веранды, где все еще продолжалось веселье. И даже хохотнула нервно, вспомнив, как лихо ей пригодилось это смешное выраженьице – получишь по щам. Спасибо Лене, жене Максима! Научила! А вслед уже слышалось, как Кирилл прокричал обиженно:

– Да что ты из себя строишь-то? Можно подумать… Сама еще мне потом будешь звонить, что я, не знаю? Все вы такие.

Соня была совсем пьяненькой и долго не понимала, чего она от нее хочет. Потом сообразила и виновато развела руками:

– Да, правильно. Домик у вас общий с Кириллом. А что такое, Саш? Я ж наоборот, как лучше хотела.

– Ну и дура, если хотела. Ладно, я сейчас уеду.

– Куда ты уедешь? На чем? Никто ж пьяным за руль не сядет!

– И не надо. Я на трассу выйду, попутку поймаю.

– Совсем с ума сошла, что ли? Куда ты пойдешь ночью? Знаешь, за кого тебя примут на трассе?

– Ничего, отобьюсь. Не одни же придурки озабоченные по ней ездят.

– Да не надо, Саш. Я же тебя пригласила, я за тебя отвечаю!

– А кто ты такая, Сонь, чтобы за меня отвечать? Тем более чтобы меня в постель к Кириллу подкладывать?

– Так это не я. Он сам так просил. Сказал, что ты ему нравишься.

– Ладно, хватит. Чего время терять? Пойду я, Сонь.

– Да погоди. Давай мы тебя всей компанией проводим, что ли? Хоть узнаем, в какую машину ты сядешь!

Она не успела опомниться, как Соня организовала небольшую компанию провожающих. Как ни странно, в этой компании оказался и Кирилл. Когда вышли на трассу и поймали машину, удержал ее за локоть, проговорил на ухо тихо:

– Я тебе потом позвоню. Все равно не отстану, не надейся. Не люблю, когда мне отказывают. Самооценка до нуля падает.

– Да мне нет дела до твоей самооценки, Кирилл. Мне бы со своей как-то разобраться! – ответила она, неожиданно для самой себя рассмеявшись.

И всю дорогу ей было весело. Потешалась сама над собой – отвлеклась от проблем, называется! Права была мачеха-то – вразнос пошла! Могло бы случиться, что и по рукам…

Добралась до дома уже ночью, позвонила в дверь. Открыл ей отец – испуганный, заспанный. Спросил осторожно:

– Что случилось-то? Почему вернулась?

– Так получилось, пап. Все нормально, иди спать.

Легла на диван в гостиной рядом с мальчишками, лежала долго, слушая их сонное дыхание. В окно светила все та же неистовая желтая луна, будоражила неуютием душу. И вопросы прежние мучили. Те самые вопросы, на которые не знала она ответов. Например, как жить дальше? Что делать? Ведь не оставаться же ей здесь, с отцом и мачехой? А это значит, надо возвращаться домой?

Но как? Как возвращаться? Как собачонка побитая? Мол, пустите меня обратно в мою привычную жизнь? Я на все закрою глаза, я сделаю вид, что ничего не понимаю.

И что это будет за жизнь? Разве можно будет привыкнуть к такому латентному унижению? Быть хорошей женой, и даже с Диной так же дружить? А по ночам плакать в подушку от обиды? Ведь ее никогда не выплакать, не изжить.

Тихо всплакнула, так со слезами и уснула. А наутро опять разругалась в пух и прах с мачехой. Потому что сил уже никаких не было ее наскоки терпеть! Да как она вообще смеет в таком тоне с ней разговаривать, такие ужасно пошлые вопросы ей задавать! Хорошо хоть не при детях. Отец их после завтрака гулять увел.

– Ну что, нагулялась, натешила себя, да? Ишь, глаза бесстыжие вылупила! Не стыдно тебе перед отцом-то, скажи?

– Я не собираюсь перед вами оправдываться, и перед отцом тоже. Отстаньте, у меня и без того голова болит.

– Это с похмелья, что ль?

– Нет, не с похмелья. У меня от этих ваших дурных вопросов идиосинкразия уже начинается.

– Ишь ты, она еще и матюгается! Надо же, я и матюгов даже таких не слышала!

Ну как тут было не засмеяться, а? Хотя смех получился довольно нервным, и мачеха еще больше взъярилась:

– Она еще и смеется надо мной, гляньте-ка! И ведь не стыдно! Нет чтобы спасибо сказать, что приняли ее, обласкали! Что возимся с ней тут, бессовестной!

– Это вы меня приняли, что ли? Между прочим, я здесь на законных основаниях нахожусь, не забыли? Это я вас принимаю здесь, а не вы меня, давайте уж из этого исходить будем!

– Да подавись ты своими законными основаниями! Я ж не за себя переживаю, мне за отца твоего обидно! Если бы не Костя, я б давно отсюда ушла. Да ведь сгубишь отца, совсем сгубишь! И без того уже перед людьми его опозорила! Думаешь, люди ничего не видят, не замечают? То один мужик сюда к тебе шастает, а потом жена его приходит скандалить, то другой на машине за тобой заезжает. Самой-то перед людьми не стыдно?

Она смотрела на мачеху и думала в который уже раз: как, как отец мог вляпаться вот в это самое? Это ж надо было еще такую бабищу выискать… Редкий экземпляр, эксклюзив! Почти реликтовый некрасовский персонаж! Да кто ж сейчас коней на скаку останавливает да в горящие избы врывается даже тогда, когда об этом не просят?

– Чего ты меня разглядываешь, чего? На мне ничего не написано! Вот же свалилась на нашу с Костей голову… Жили так хорошо, и вот вам подарочек. И зачем я только поехала тогда на эту вашу медную свадьбу?

– Да уж, хороший вопрос. Зачем, – тихо проговорила она, отвернувшись к окну. – Ведь с вашего выступления на свадьбе все это и началось.

Странно, как ей это раньше в голову не приходило? Ведь если бы злосчастная Люсенька не поехала на свадьбу и не выступила… Она бы и дальше жила, никакой обидной правды не зная? И была бы вполне счастлива. Выходит, все ее счастье рухнуло в один миг от этого знания?

Как глупо. Боже мой, как глупо! Или Женя, например, мог бы не говорить ей правду. Ведь мог бы? Зачем, зачем он ей во всем сразу признался? Духу не хватило до конца на вранье держаться, что ли?

– Да я бы ушла, но мне отца твоего жалко. Совсем без меня загибнет, – продолжала причитать мачеха, горестно качая головой.

– С чего вы взяли, что он, как вы говорите, загибнет? Прекрасно он проживет! – проговорила с вызовом, чувствуя, что внутри разливается еще большая злость. И добавила с тихим отчаянием: – Еще ведь мама была жива, когда вы к