Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

Он почувствовал, будто внутри него натянулась и лопнула тонкая струна, и хлынула ниоткуда, разлилась по сердцу странная дрожащая злость, и даже страх появился, что он не сможет теперь управлять этой злостью. И произнес тихо, будто эту злость выдохнул:

– Замолчи… Замолчи, слышишь?

Саша и впрямь замолчала, смотрела на него с испугом. Видимо, тоже услышала в нем эту злость. И спросила с обиженным вызовом:

– Что? Что ты сказал?

– Замолчи! Что ты несешь? Ты даже сама не понимаешь, что ты несешь! Замолчи!

– Ах вот так, да? Ты мне еще и рот затыкаешь? Может, еще и ударишь меня тогда? А что, давай! Давай, открывайся уж до конца, не стесняйся! Удавалось же тебе столько лет меня за дурочку держать, правда? Но не надейся, я тоже в долгу не останусь! Я… Я у тебя квартиру за это отберу! И детям с тобой видеться не дам! Смешно тебе тогда будет, скажи? Смешно?

Злость все больше росла в нем, заполняла все внутреннее пространство. Даже испугался, какое это страшное чувство, неуправляемое. Наверное, это и есть то самое состояние аффекта, в котором человек совершает непоправимое. Сейчас еще эта злость и в голову ударит, и он вообще перестанет себя контролировать.

Такого с ним никогда не случалось, никогда! И оттого еще страшнее было в себе этот ужас осознавать! Надо сдержать себя как-то, в руки взять… Но как взять себя в руки, если они тоже от нахлынувшей злобы дрожат?

Видимо, Саша тоже увидела в нем что-то такое. И молчала, смотрела с испугом. Вот моргнула, отпрянула всем корпусом назад. А он снова произнес вмиг охрипшим голосом:

– Куда тебя несет, куда?! Сама не понимаешь, что говоришь.

На краешке сознания мелькнула мысль: если она еще что-нибудь скажет, он не удержится. Тогда произойдет что-то страшное, непоправимое.

Сжал кулаки, заставил себя отвернуться. И сделал шаг к двери. Еще шаг… Еще…

Да, надо быстрее уйти. Сбежать. Успокоиться.

Не удержался, громко хлопнул дверью. И от этого звука пришел в себя, чувствуя, как уходит из головы злость. Спустился по лестнице, вышел из подъезда, с жадностью принялся глотать холодный свежий воздух. Потом сунул руку в карман рубашки. Слава богу, телефон на месте. Можно вызвать такси.

А только куда ему ехать ночью?

Но сам же себе и ответил: конечно, к Родику! К другу! Кому еще, как не другу, рассказать то, что с ним сейчас произошло? Тем более меж ними давно уже оговорено, что их дружба – явление круглосуточное.

Хотя денег на такси нет, не мог же он с собой карточку прихватить. Ничего, Родик за такси рассчитается.

Пока ехал в такси, совсем остыл. И пришло раскаяние: чего натворил-то сейчас? Напугал Сашу.

Родик встретил его в прихожей, приложил палец к губам:

– Только тихо, братан. Юлька спит. Пойдем на кухню. Водку будешь?

– Буду, конечно. Чего спрашиваешь?

Потом Родик долго и задумчиво слушал его, периодически подливая в стакан. Молчал. Хмурился. Наконец вынес вердикт после его откровений:

– Да успокойся, братан. Ничего с твоей Сашей не сделается. Все наладится, вот увидишь.

– Да как же наладится, если я обидел ее! Еще и разозлился, и ушел, и дверью хлопнул. Она же видела, какая меня злость накрыла!

– Вот и хорошо, что видела. Ей полезно.

– Ты что говоришь, не понял? Как это полезно?

– А вот так. Обида, особенно женская, она ж такая странная штука… Чем больше в ней находиться, тем больше она в тебе растет. Иногда до таких размеров вырастает, что начинает всей твоей сутью руководить, внутренние дурные команды дает. Ну вот скажи, чего уж такого ты совершил, чтобы у Сашки вдруг разгорелась большая обида? Ребенок у тебя есть? И что? Ребенок-то в чем виноват?

– Да, но ведь я не сказал ей ничего.

– Но ты же не один эту правду знал, это была общая твоя правда с Диной. Ты же один не мог решать, что с ней делать. А Сашка уцепилась за эту правду, перекроила ее в ложь, раздула до невероятных размеров. И получилось так, что эта придуманная ею же самой ложь начала ей управлять. Это страшное дело, когда с человеком такое происходит. И хорошо, что на тебя вовремя злость напала, хорошо, что она это увидела! Теперь точно протрезвеет. Лучшее лекарство от обиженной злобы – это встречная злоба, понимаешь?

– Нет, не совсем.

Родик вздохнул, подумал немного, потом спросил вдруг:

– Ты знаешь, как истеричного человека в чувство приводят?

– Как? Пощечину ему дают?

– Вот именно! А состояние обиды – это та же истерика.

– То есть… Мне надо было тоже до пощечины докатиться?

– Нет. Необязательно. Потому что еще один способ есть – просто не замечать истерику, как и обиду, и тогда у обиженного не будет сочувствующих зрителей, все время проявляющих жалостливый интерес. Человек не может все время быть виноватым, понимаешь? Ему это надоедает. Вот тогда у обиженного нормальное сознание и просыпается, и обида проходит как по волшебству. Мол, какой смысл обижаться, если больше никто на коленях перед тобой не ползает? А тем более если твоя истерика уже осточертела так, что вызвала ответную злобу?

– Хм… Интересно ты рассуждаешь, братан.

– Ничего интересного, между прочим. Все из опыта собственной супружеской жизни. Звучит это, конечно, грубовато, зато работает безотказно. Ничего-ничего, завтра сам во всем убедишься. Придешь с работы домой, а тебя встречает нормальная Сашка. А сейчас давай уже спать, а? Мне вставать рано. И не парься больше, ладно? Все у вас будет хорошо с Сашкой.

Саша

От хлопка двери она вздрогнула и даже сначала не поверила, что Женя в самом деле ушел. Выглянула в прихожую, пожала плечами. Вернулась в гостиную, села с ногами в кресло, и будто снова перед глазами проявилась эта картина.

Никогда, никогда она не видела таким Женю! Неужели он может быть таким! Напряженным, злым, со сжатыми кулаками? Весь красный…

А потом вообще ушел, хлопнув дверью!

Нет, это не Женя был, это другой человек.

И состояние внутри было странное. Очень растерянное. И даже немного виноватое будто.

Потом сквозь эту растерянность прорвался страх: а вдруг он ушел навсегда? Вдруг не вернется больше? Вдруг он ее больше не любит?

Так и сидела в кресле полночи, не могла прийти в себя. Потом заставила себя пойти