Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

здесь жалкое существование до конца своих дней? Тут я не мог не вспомнить многочисленные печальные истории, слышанные мною не раз, о тех, кого умышленно высаживали на необитаемом острове, или о несчастных, потерпевших крушение моряках, которые не имея сил вынести эту жалкую и тяжелую участь, попросту сходили с ума или становились хуже дикарей. Тогда я вытащил скомканное письмо Пенфезера, прочел его и понял, каким отчаянным глупцом я был, когда выбросил за борт пакет с его указаниями, при помощи которых мы по крайней мере могли бы отыскать тайник со всевозможными запасами; и от проклятий в его адрес я перешел на себя и принялся клясть и ругать свою глупую, тщеславную гордыню.

– Мартин, вы спите?

– Нет!

Я услышал ее вздох и шорох листьев, когда она переворачивалась на своем ложе.

– Ах, Мартин, несомненно, Господь оградил нас своею заботой, чтобы спасти от множества опасностей. Так, может быть, и теперь он не покинет нас?

– Неужели вам не страшно, что нас ждет впереди?

– Нет, Мартин… сейчас не страшно. Но если бы я оказалась здесь одна, раненная и беспомощная, в этой жуткой темноте… и в полном одиночестве… О! Тогда я бы просто умерла или сошла бы с ума и все равно бы погибла. О, воистину милосердие Господне безгранично!

Так, сама того не ведая, она пристыдила меня, ибо вместо благодарности за спасение мною овладело горькое уныние и отчаяние. И я подумал, что если уж она, женщина, привыкшая к удобствам и комфорту, может противостоять судьбе с таким бесстрашием и непоколебимой верой, то что же тогда говорить обо мне, для кого нужда и лишения стали обычным делом. И, отбросив мрачные предчувствия, я тоже воздал молитву Господу за его безграничное милосердие, а потом, задумавшись, как мне обеспечить наши все растущие потребности теми малыми средствами, что имелись в моем распоряжении, постепенно я погрузился в дремоту.

Я вскочил, держа наготове нож, полная луна ярко светила, заливая все вокруг чудным светом, и, сонно моргая, я стал гадать, что могло меня разбудить. Оглядевшись по сторонам, я заметил, что место это как-то сразу приобрело зловещий вид: на крутых склонах, густо заросших переплетенными лианами и кустарниками, то там, то здесь зияли черные дыры и трещины, и я даже содрогнулся при виде этого. Костер горел слабо, и, потянувшись за хворостом, чтобы подбросить его в огонь, я вдруг вскочил и неподвижно уставился на вершину скалы, слух мой был напряжен до предела, а каждый нерв натянут, как струна. Ветер стих, ночь стояла ясная и спокойная, и ни одного звука не было слышно, кроме отдаленного рокота волн, разбивающихся о риф. И вдруг из одной такой черной дыры, зияющей в камнях, раздался протяжный, глубокий вздох и вслед за ним послышалось слабое шарканье. Медленно и осторожно я поднялся на ноги и, держа наготове нож, начал красться в том направлении; и вот в одной из расщелин на поверхности скалы я заметил притаившуюся фигуру, которая при моем приближении с фырканьем и топотом отпрыгнула в сторону, и я увидел, что это была крупная коза.

Еще ни один человек на всем белом свете не испытывал такого облегчения, какое испытал я, и, убрав нож, я вытер со лба пот. К тому же я с удовлетворением отметил, что если здесь есть одна коза, то, стало быть, водятся и другие. Страхи мои развеялись, и при мысли о том, что неплохо было бы полакомиться вкусным козьим мясом, у меня даже потекли слюнки, словно я сам был голодное животное.

Луна светила на удивление ярко, и, не думая больше о сне, я побрел от этих тенистых скал в сторону берега и, дойдя до песчаной косы, остановился, чтобы осмотреться. Передо мною раскинулась бескрайняя ширь океана, и вздымающиеся волны набегали на берег, сверкая в лунном свете. Справа от меня тянулась извилистая серебристая полоса пляжа, позади которого высились скалы и рощицы стройных пальм; а слева, прямо возле этих окаймленных зарослями скал, стояло огромное дерево.

Когда я стал пристально разглядывать это дерево, росшее возле самой расщелины, его корявые ветви и спутанные, узловатые корни, мною вдруг овладело щемящее чувство, что дерево это, да и все вокруг, до боли знакомо мне, будто я уже когда-то раньше видел его, хотя прекрасно понимал, что этого не может быть. Я стоял в глубокой задумчивости, смотрел на него, и беспокойство мое все росло; и вдруг меня осенило: «Той ночью, Мартин, луна светила ярко, я направился к той песчаной косе, где лежали они оба, бледные и уже застывшие, и, хотя у меня не было никакого другого орудия, кроме его кинжала и обломка древесины, прибитого морем к берегу, мне все же удалось похоронить их под огромным перечным деревом, что стояло возле расщелины у подножия скалы, похоронить обоих в одной могиле».

Слова эти были точно такие, как если бы сам Адам повторил их мне прямо в самое ухо, и я даже оглянулся, словно ожидая увидеть его здесь. Так, значит, здесь, в этом самом месте, обрел Черный Бартлеми смерть от руки несчастной, замученной им испанки, и здесь они лежат, погребенные вместе, и кости их перемешались всего в каком-нибудь ярде от меня. И, стоя в этом мрачном месте, я не мог не вспомнить рассказ Адама и не проникнуться жалостью к этой бедной испанке.

Я вернулся к костру, лег возле него, собираясь уснуть, но рассказ Адама не выходил у меня из головы. Как бы то ни было, но некоторое время спустя усталость и тепло костра разморили меня, и я погрузился в сон.

Мне привиделось, что мертвые поднялись из могилы и стоят в бледном свете луны, обратив лица друг к другу: Бартлеми в своем бархатно-кружевном наряде и пышном парике и испанка, высокая и стройная, с лицом гордым и смертельно бледным. И тут я увидел, что это лицо Джоан Брэндон. Немой ужас охватил меня, и, обливаясь потом, я наблюдал, как Бартлеми грубо схватил ее и привлек к себе, а она смотрела на него полными ужаса глазами, и губы ее шевелились в отчаянной мольбе. Но в тот момент, когда он склонился над нею, блеснула сталь, и, глубоко пронзенный, он зашатался, прислонился к дереву и разразился жутким, неистовым смехом, так что рукоятка серебряного кинжала, сделанного в форме женщины, казалось, плясала и подпрыгивала на его колышущейся груди. Так он стоял, качаясь, и вместе со смехом жизнь выходила из него; вдруг он поднял лицо навстречу бледной луне, и я узнал в