Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

– Десять или двадцать, что-нибудь в таком роде. Но вы же не ребенок и понимаете, что он не назовет сразу такую сумму, а потребует уплатить полностью. Вот ваш вексель, лорд Лофтон, – сказал Соуэрби, вынимая документ и через стол протягивая его молодому лорду. – Я сегодня утром отдал за него двадцать пять фунтов.

Лорд Лофтон взял бумагу и оглядел.

– Да, это тот вексель, – сказал он. – Что мне с ним делать?

– Поместите в семейный архив, – ответил Соуэрби, – или сожгите – как вам угодно.

– И это последний? Других не будет?

– Вам лучше знать, какие бумаги вы подписывали. Я про другие не знаю. При последнем возобновлении был только этот.

– И вы заплатили за него двадцать пять фунтов?

– Да. А если бы вы не подняли такой шум, я бы подождал дня три-четыре и выкупил его за пятнадцать.

– Десять фунтов разницы не делают, и я, конечно, заплачу вам двадцать пять, – сказал лорд Лофтон, который уже начал немного стыдиться себя.

– Как хотите.

– Разумеется, я заплачу, тут и говорить не о чем.

И лорд Лофтон, сев за стол, принялся заполнять чек.

– А теперь, Лофтон, позвольте сказать вам несколько слов, – произнес Соуэрби, поворачиваясь спиной к камину и принимаясь играть тросточкой, которую держал в руке. – Бога ради, постарайтесь быть милосердней к окружающим. Когда вы чем-нибудь раздражены, вы бросаетесь совершенно недопустимыми словами. Хорошо, что мы с Робартсом близко вас знаем и готовы простить. За время, что я здесь, вы обвинили меня во всех мыслимых преступлениях…

– Да ладно вам, Соуэрби…

– Мой дорогой, дайте мне договорить. Повторяю, вы меня обвиняли и, я полагаю, обвиняли его. Но вам и не приходило в голову винить себя.

– Приходило.

– Разумеется, вам не следовало связываться с такими, как Тозер. И мне не следовало. Не нужно быть моралистом, чтобы такое сказать. Образцовые джентльмены не имеют дел с Тозером и очень правильно поступают. Однако надо отвечать за свои поступки. Впредь, если сумеете, держитесь подальше от Тозера, но, коли свяжетесь с ним, ради всего святого, не входите в раж.

– Все это прекрасно, Соуэрби, но вы не хуже меня знаете…

– Я знаю, – и дьявол, убирая в карман чек на двадцать пять фунтов, процитировал Писание, – что сеющий плевелы не пожнет пшеницу, и нечего этого ждать. Я человек крепкий и многое могу вынести, если не испытывать мое терпение слишком сильно, – тут он посмотрел Лофтону прямо в лицо, – но мне кажется, вы были очень несправедливы к Робартсу.

– За меня не беспокойтесь, мы с Лофтоном очень старые друзья.

– И можете друг с другом не церемониться. Прекрасно. Что ж, я закончил проповедь. Мой дорогой пребендарий, позвольте вас поздравить. Фодергилл мне сказал, что ваше дельце совершенно точно улажено.

Лицо Марка помрачнело.

– Я думаю, что должен буду отказаться от места, – сказал он.

– Отказаться!

Соуэрби, потратившего на это столько сил, отказ викария оскорбил бы куда больше, чем любые личные упреки, брошенные им или лордом Лофтоном.

– Я думаю, что должен, – повторил Марк.

– Но почему?

Марк глянул на лорда Лофтона и ничего не ответил.

– Полагаю, нынешние обстоятельства не требуют такой жертвы, – сказал его милость.

– А какие обстоятельства ее бы потребовали? – вопросил Соуэрби. – Герцог Омниум употребил свое влияние, чтобы добыть вам это место как священнику своего графства, и, думаю, отказаться теперь было бы чудовищно.

Тут Марк прямо изложил свои причины, объяснив, что лорд Лофтон сказал в связи с передачей векселя, и сославшись на возможные обвинения, что это было платой за пребенду.

– Ну это уже слишком, честное слово! – воскликнул Соуэрби.

– Послушайте, Соуэрби, я не желаю слушать ваших нотаций, – сказал лорд Лофтон.

– Одну нотацию я уже прочел, – проговорил тот, чувствуя, возможно, что не стоит перегибать палку, – и не буду начинать вторую. Но, Робартс, позвольте сказать: насколько я знаю, Гарольд Смит имеет к делу самое малое отношение. Герцог Омниум сказал премьер-министру, что хотел бы видеть в капитуле приходского священника из своих краев, а затем, в ответ на просьбу лорда Брока, назвал ваше имя. Если в таких обстоятельствах вы думаете отказаться, то вы сумасшедший. Что до подписанного вами векселя, можете не беспокоиться. Деньги будут, но, разумеется, когда придет время, вы отдадите мне сто тридцать фунтов за…

И мистер Соуэрби ушел полным хозяином положения. Умный пятидесятилетний человек с хорошо подвешенным языком почти всегда останется хозяином положения, если его собеседникам нет и тридцати.

Робартс тоже вскоре ушел, выслушав от лорда Лофтона сожаления о случившемся и многочисленные уверения в дружбе. Лорд Лофтон и впрямь немного стыдился себя.

– Что до пребенды, после всего, что произошло, ты, конечно, должен ее принять.

Тем не менее от его милости не ускользнул намек на лошадь и сто тридцать фунтов.

Робартс, идя в гостиницу, думал, что точно примет барчестерское место, и очень радовался, что ничего не сказал брату. В целом настроение у него было самое приподнятое. Заверения Соуэрби насчет векселя звучали весьма успокаивающе, и, странно сказать, он совершенно в них верил. По правде говоря, мистер Соуэрби настолько преуспел на этой встрече, что и лорд Лофтон, и Робартс были готовы верить каждому его слову – вопреки своему обыкновению последнего времени.

Глава XX. Гарольд Смит в кабинете министров

Несколько дней приверженцы Гарольда Смита ликовали. Их друг не просто стал министром; поговаривали, что лорд Брок таким образом чрезвычайно укрепил свою партию и почти что исцелил раны, нанесенные правительству собственной заносчивостью и необдуманными решениями. Так в упоении говорили гарольд-смитианцы. А если вспомнить, чего достиг сам Гарольд Смит, можно не удивляться, что и он упивался победой.

Как, наверное, гордится тот, кто впервые входит в кабинет министров! Однако смиренный человек, размышляя о подобном фазисе жизни, теряется в догадках, что же такое кабинет? Люди его составляют или боги? Сидят они на стульях или парят на облаках? Когда они говорят, слышна ли в их олимпийской обители музыка сфер, убаюкивающая небеса своей гармонией? Как они сходятся? В каком порядке друг к другу обращаются? Все ли голоса божеств равны и свободны? Когда говорит трудолюбивая Фемида из министерства внутренних дел или Церера из министерства колоний, внимают ли им так же почтительно, как Палладе из министерства иностранных дел, богине, которую никто не видел без копья и шлема? Любезничает ли уайтхоллский Марс с хорошенькой Венерой – хранительницей печати, досадуя, что уродливый Вулкан, раздувающий мехи в министерстве финансов, не так уж ей противен? Старый Сатурн, пережиток древности, молча восседает на мешке с шерстью. Теперь его владения повсюду. Готов