Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

были людьми высоконравственными, и обстановка в семье была весьма благопристойной. Отец Димы к спиртному относился равнодушно, а женщина в его жизни была одна – его несравненная Ида. Так же и Дима до отъезда из дома был равнодушен к выпивке. Что же касается женщин, то он резко отличался от отца по весьма понятной причине: он еще не встретил свою «Иду». Внешне Дима очень походил на Самуила Хановича, и девушки, да и взрослые женщины начали обращать на него внимание, когда он был еще совсем юн. Невинность он потерял в четырнадцать лет. Произошло это и неожиданно и быстро, но в памяти оставило след надолго. Он был дома один, когда к ним пришла заказчица за набором пуговиц для пальто. Родители знали о ее приходе и оставили Диме для нее пакет, напомнив, что она должна будет передать деньги. Заказчица оказалась женщиной лет под сорок, как решил Дима, с хорошей фигурой, которую подчеркивало узкое платье с большим вырезом на груди. Дима извинился, что родители не смогли ее дождаться, и протянул пакет с пуговицами. Забирая пакет, она вызывающе улыбалась, глядя Диме прямо в глаза, и задержала его сразу вспотевшую ладонь в своей горячей руке.

– Тебя зовут Дима? – продолжая держать его руку и почему-то понизив голос, спросила она.

В ответ он нервно кивнул.

– А когда твои родители придут?

– Они пошли в театр. – Дима почувствовал, как у него неожиданно подкосились ноги и пересохло горло.

– Посиди со мной, Дима, – приказала она, устраиваясь на диване и не отрывая от него своих прищуренных глаз. – Я тебе нравлюсь? – понизив голос, спросила она.

– Да, – прошептал в ответ Дима.

– Хочешь потрогать мою грудь? – Не дожидаясь ответа, она взяла его руку и положила себе на грудь. – Не бойся, сожми ее. Вот так. Молодец. – Затем она расстегнула верхние пуговицы и, обнажив грудь, прижала к ней его голову. Потом она отстранила его, сняла через голову платье и, раздвинув ноги, притянула его к себе…

– Ну все, я пошла, – одевшись, сказала она и направилась к двери. – Ты способный мальчик, мы еще это повторим. Надеюсь, то, что у нас было, останется между нами.

– Конечно. А деньги за пуговицы? Папа сказал, что вы должны ему пятнадцать рублей.

– А ты, однако, нахал. Тебе было хорошо со мной?

– Да. Очень.

– А за удовольствие надо платить, мой милый, – сказала она и вышла из комнаты.

После этого случая наступило долгое затишье, пока Дима не уехал на учебу в Ленинград. Здесь, оказавшись на свободе, он стал наверстывать упущенное. Друзья на хату с выпивкой нашлись сразу, а с ними и женщины.

Безумное время проскочило незаметно, и после окончания училища Диму направили в военную часть. Помогли родители с их неисчерпаемыми денежными ресурсами, и Дима получил назначение военфельдшером в часть, находящуюся в двадцати минутах езды от Вильнюса. В части у него было свое жилье, неограниченное количество спирта, а в находящейся неподалеку деревушке – польские девушки, полногрудые и с льняными волосами. Но на втором сроке службы с ним приключилась беда, которая навсегда изменила его отношение к жизни: он впервые столкнулся с антисемитизмом. Как-то он возвращался из деревушки, куда проводил очередную полячку, когда навстречу ему попались два хорошо выпивших офицера. Дима, как положено, отдал им честь и собрался продолжить путь, когда один из них, майор, пошатываясь, крикнул:

– Эй ты, морда жидов…

Договорить Дима не дал и прямым ударом в челюсть отбросил майора на несколько метров. В это время, как нарочно, проезжал милицейский фургон, который сразу же остановился. Из него выскочили два милиционера и забрали не сопротивляющегося Диму в милицию. Он, намекнув на приличное вознаграждение, с трудом упросил дать ему возможность позвонить домой. Мама примчалась в этот же вечер. Она долго разговаривала с начальником милиции, который, получив свою долю вознаграждения, посоветовал ей обратиться к начальнику гарнизона. Словно предвидя такой поворот событий, мама привезла с собой каракулевую шубу, запихнув ее в большую сумку. В кабинете полковника она приоткрыла сумку и показала шубу полковнику.

– Вы же понимаете, товарищ Гинзбург, что за нападение на офицера вашему сыну грозит трибунал. Но, учитывая обстоятельства, – какие обстоятельства, полковник не уточнил, – я могу послать его либо в штрафбат, либо в тюрьму. Выбирайте сами.

Мама поблагодарила полковника и, оставив сумку с шубой в его кабинете, помчалась в камеру к сыну. Дима выбрал тюрьму, в которой отсидел четыре срока, по десять дней каждый.

Выйдя из тюрьмы, он оставшиеся годы службы провел спокойно, без эксцессов, хотя случались моменты, когда ему приходилось сдерживаться. Демобилизовался Дима уже совсем другим человеком. Его родителям стало казаться, что борьба за оскорбленные чувства семитов превратилась у него в навязчивую одержимость. Но он пошел даже дальше и стал нетерпимо относиться не только к малейшим проявлениям антисемитизма, но и вообще к любым проявлением несправедливости независимо от вероисповедания пострадавшего. Он заделался этаким Дон Кихотом, только копье и шпагу ему заменили огромные кулаки, бывшие всегда наготове. Неоднократно он попадал в милицию, и родители каждый раз приходили на помощь, что, естественно, стоило приличных денег. Но не деньги волновали их. Их беспокоило, что однажды может произойти непоправимое, и тогда уже никакие деньги не помогут. Долгими бессонными ночами Самуил с Идой вели бесконечные беседы о младшем сыне, о его неукротимом характере.

– В кого он у нас такой драчун пошел? – удивлялась Ида.

– В меня, – виновато ответил Самуил. – Я тоже умел драться, правда, делал это крайне редко. Когда не было выхода.

Их старший сын Боря был полной противоположностью Димы, и с ним никогда проблем не было. Боря окончил институт, женился, подарил им двух внуков. Но горе от Бори пришло с совершенно неожиданной стороны: в 1972 году он вдруг эмигрировал с семьей в Израиль. И теперь, обсуждая, что же им делать с Димой, как уберечь его от неизбежной тюрьмы, они решили, что единственный выход – отправить его к Боре в эмиграцию. Боря к этому времени уже успел перебраться в Канаду. Дима принял предложение родителей с радостью, но только не понимал, почему они не могут уехать все вместе.

– Не волнуйся, малыш, – успокаивал его отец, – закончу все с бизнесом, переведу деньги, и мы с мамой к вам присоединимся.

Весной 1974 года Дима прилетел в Рим. Сдавая багаж сына на таможню, Самуил дал приличную взятку начальнику, и Дима провез через границу два чемодана, набитых матрешками. Распродать всех матрешек у него заняло неделю, за триста долларов из полученных денег он купил подержанную немецкую машину.