Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

Когда после экзаменов Назир и Наргиза были зачислены в студенты, вместо положенных сельхозработ их оставили для ремонта и подготовки к занятиям учебных аудиторий. В это время они со всеми сокурсниками перезнакомились, подружились. Потом начались увлекательные занятия. Он приходил утром к ее подъезду, с трепетом ждал, и они вместе шли на пары. Вечером опять ждал, чтобы вместе идти в кино или просто на вечернюю прогулку. Вся его жизнь наполнилась ею.

Но приходили и грустные моменты, иногда длящиеся днями, когда она на него обижалась или когда они, осознавая, что у их дружбы нет будущего – они разных национальностей, и она чуть старше его – договаривались попробовать больше не встречаться, но через два-три дня его ноги сами несли к ее дому. И она, тоже соскучившаяся по прогулкам, выходила к нему, и они как ни в чем не бывало, весело болтая, бродили по вечернему городу.

И вот однажды, когда вечером в условленное время Назир ждал ее, прислонившись к косяку двери подъезда, из темноты вынырнул в ладно подогнанной милицейской форме высокий, стройный и симпатичный ее брат Дулат. Назира он застал врасплох. Поздоровавшись, спросил:

– Сестренку мою ждешь? Так заходи в дом, чего здесь мерзнешь?

И, взяв его, слабо сопротивляющегося и волнующегося, под руку, завел в первый раз в их квартиру.

С тех пор Назир уже не стоял в подъезде, а, позвонив, робко входил. Сначала ждал Наргизу, сидя в зале на диване. Потом ее мама, Забира, стала приглашать его на кухню, где она готовила вкусные обеды, пекла сдобные румяные булочки, блины, и в завершение всего был чай, искусно ею приготовленный: так умела готовить только она.

Сначала Назир ее очень стеснялся – как же, серьезная и, как казалось на первый взгляд, строгая мама. Тем более он понимал, что ей, возможно, не совсем нравятся их отношения. Но потом, когда и она почувствовала, что у них все серьезно, и постаралась отнестись к нему по-свойски, он увидел в ней те же умные лучистые глаза. В них было море доброты и понимания. И то, что она так же, как и его мама и все тети из Башкирии, подвязывала платок, так же одевалась, разливала чай за столом, вела себя сдержанно и спокойно, полностью покорило его.

Постепенно за обедом или ужином они разговорились, и даже бывало так, что Наргиза, уже готовая идти на прогулку, ждала, когда они закончат беседы за чашкой чая.

А Забира же с тех самых дней, когда Наргиза пошла сдавать документы в институт, заметила изменения в дочери: в ее глазах загорались искорки, она стала задумчивой, стала тщательнее одеваться, долго краситься, придирчиво и пристально рассматривая свое отражение в зеркале. Глядя на это со стороны, Забира про себя смеялась – ну куда уже так малеваться, и без того красавица, и радовалась за нее. Материнское сердце чувствовало: кто-то ее заинтересовал. Хоть и отнекивалась Наргиза, не сознавалась, что встречается с парнем, и каждый раз свой уход объясняла тем, что идет к новым подругам-сокурсницам, Забира чувствовала, что это отмазка. Когда Дулат завел эту «подругу-однокурсницу» в дом, внешне парень ей приглянулся, но она чувств не выдала и, оставаясь по виду равнодушной и строгой, стала к нему присматриваться. Узнав от дочери, что парень башкир и немного младше, Забира стала излишне придирчивой и недовольной. Не такую пару она желала дочери.

Саму Наргизу это неожиданное знакомство и начавшаяся дружба и радовали, и несколько смущали. Перед поступлением она питала надежду, что здесь, где много студентов, она может встретить того единственного, суженого. Исподволь оценивающе приглядывалась к парням. Многие интересовались ею, иные и сами вызывали ее девичий интерес. Но с первых дней рядом с нею оказался Назир. Да, он был внешне очень привлекательным, ростом выше ее, да и нравом очень покладистый, спокойный. Иногда ее несколько раздражала его деревенская неотесанность, иногда и простота, наивность. Но он был очень начитанным, много знал и очень интересно обо всем рассказывал.

Так, когда они впервые очутились под ночным куполом неба, гуляя по дороге в аэропорт, он стал увлеченно и интересно рассказывать о звездном небе – где какие созвездия, почему так называются, какие с ними связаны мифы и легенды. При этом, показывая ей на звезду или планету, он близко к ней наклонялся, их щеки чуть ли не соприкасались, и она, впервые оказавшись к нему так близко, ощущала привлекательный, какой-то особенный его запах. Этот запах ее очень волновал. Но Назир не пытался ее обнять, как делали другие парни, не приставал с поцелуями, и это ей тоже очень нравилось: он как будто берег ее неприкосновенность, уважал ее волю. Ее руку он, стесняясь и волнуясь, впервые взял в свою во время киносеанса, и потом уже стал приобнимать за талию. И что интересно – прикосновения его рук были для нее так же приятны, как и его запах. Они ходили в кино или просто гуляли, он все так же был корректным и ненавязчивым, что даже стало ее немного смешить. И лишь через месяц, проводив ее до дома, просто и естественно обняв, впервые поцеловал в губы.

2

Наргизу с Назиром, восторженных первокурсников, всецело поглотила учеба. Под руководством своих преподавателей они старательно занимались рисунком, живописью. Соперничали, спорили – у кого крепче рисунок, вернее и четче штрих. В акварельной живописи уже обученной Турсыном Наргизе не было равных. Студенты других подгрупп приходили любоваться ее работами, учились у нее живописной лепке предметов в учебных натюрмортах. Особую гордость вызывал отбор их работ на выставку – чьи работы попадали на эти выставки, те студенты автоматически становились лидерами курса.

Вне учебного времени их привлекали к оформлению института, колонн к праздничным демонстрациям, и потому студенты других факультетов относились к ним как к привилегированным, завидовали. Студенты были горды этим, но в особенности тем, что стали причастными к изобразительному искусству. Все уже считали себя художниками. Это воодушевление отражалось на всем, они были дружны, энергичны, участвовали во всех городских и институтских мероприятиях.

На лекциях по истории КПСС, как настоящие комсомольцы, безоговорочно принимали все канонизированные положения истории страны и малодушно думали, что, возможно, их репрессированные родные были неправы, заблуждались. И старались ничего о них не говорить. На экзаменах горячо и убежденно клеймили врагов генеральной и единственно верной линии родной Коммунистической партии. Но все равно, как и вся страна, могли выражать свои сомнения в доверительных беседах или в застольных, хмельных кухонных спорах.

Все