Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

приходи». Вот дура… Как бы она хотела сейчас обнять его, вдохнуть полюбившийся запах его волос, шеи… Чем ближе к дому, тем она больше замедляла шаги – вот бы, вот бы… Ей не хотелось просто войти в дом и после всех вечерних процедур, привычно обняв маму, уснуть…

Показалось, что напротив подъезда за столом со скамейкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, кто-то сидит. Неужели он? Не может быть… Она приближалась к дому, все гадая – кто же это? Тут дунул ветер, вздыбив упругую волнистую шевелюру. Проезжающая по двору машина на мгновение осветила лицо – он! Удивленная и ошарашенная, Наргиза медленно подошла и молча, подавляя волнение, села рядышком. Назир молчал – ведь ему было запрещено приходить… Наргиза положила голову на его плечо, зашептала:

– Откуда ты, как ты здесь?

– Просто пришел, сидел… Соскучился по тебе. Думал – может, хотя бы увижу тебя за окном…

3

Забира за это время превратилась в чуткого и осторожного наблюдателя. Она не лезла к дочери с расспросами, не выражала недовольства. Ей нравилось то, что Назир каждое утро ждет Наргизу у подъезда и они вместе идут на занятия, а после провожает домой. Вечером они идут в кино или просто гуляют, и все это время у дочери приподнятое настроение, блестящие глаза. Но если Назир не приходил, не встречал ее по утрам, они тускнели. В такие дни Наргиза становилась вялой и ко всему равнодушной. «Поругались, – думала Забира, – может, это и к лучшему. Найдет себе более подходящую пару, своего, казаха». Но и видеть дочь страдающей Забира не могла, чувствовала, что это у них серьезно. В то же время отношения дочери с этим парнем стали ей напоминать историю Кыз-Жибек с Толегеном, только здесь они были не разных, воюющих друг с другом родов, а разных национальностей.

Потом они мирились, и Наргиза снова веселела. Отношение Забиры к Назиру изменилось, когда он стал одаривать Наргизу цветами. Принесет цветы, стеснительно вручит, и Наргиза меняется на глазах – тут же принимается обрезать кончики стеблей, искать вазу и потом долго и нежно за ними ухаживает. Наргиза рассказала, что у Назира появился блат в цветочном магазине. В то время цветы тоже были дефицитом, но цветочнице настолько понравилось, что Назир постоянно покупает цветы, что она стала припрятывать для него лучшие букеты, зная, что он обязательно за ними придет. Восторгу Забиры не было предела. Она тайком радовалась за дочь, да и долгие беседы за чаем убедили ее в том, что Назир хороший и надежный парень…

Первые институтские летние каникулы в родном селе Зигаза Назир провел без Наргизы.

Он ехал домой, предвкушая встречи с близкими, с друзьями, с одноклассниками. Он уехал год назад и сильно соскучился по любимым местам. В первое время он целиком окунулся в родную стихию. Все домашние, привычные хозяйственные работы делал с удовольствием и споро. Встречался с одноклассниками, по привычке ходил в клуб – в кино, на танцы.

После шумного и хлопотного покоса ходил на этюды. Очень скучал по Наргизе, писал ей письма. На танцах в клубе больше стоял в стороне, не принимая участия в плясках под шепеляво орущий магнитофон. Больше разговаривал с приятелями, рассказывал о степях, о городе с бокситовыми рудниками, об учебе. Украдкой разглядывал танцующих местных девушек, высматривал тех девчат, которые раньше привлекали его внимание. Иногда приглашал их на танец. Танцуя, не знал, о чем с ними говорить. И чувствовал, что, поднажми он сейчас по-мужски, уведи на прогулку за деревню, они вовсе и не будут сопротивляться. Но ни одна не могла собой заслонить образ любимой Наргизы.

Назир был в привычной со школьных лет обстановке, среди друзей, в родном доме, но душа его осталась там – в степном, открытом, обдуваемом ветрами городе. Днем, еще занятый привычными деревенскими делами, он был самим собой. Только наступал вечер он начинал хандрить. Ему хотелось бежать со всех ног к двухподъездному розовому дому, оказаться у обитой черным дерматином двери на первом этаже, позвонить и задушить в своих объятиях Наргизу, ставшую за один год близкой и любимой. А потом идти с ней в кино, где они целовались в последнем ряду, не обращая ни на кого внимания, забыв обо всем на свете. От страстных ласк его осмелевших рук она вздрагивала до нервного скрипа обитого красным сукном кресла. Затем они неспешно шли до ее дома, делая огромный крюк, лишь бы подольше быть вместе. Весело и непринужденно болтали, ее ладонь была в его руке, в кармане его куртки.

Он вспоминал, как в начале мая они ходили за тюльпанами в освобожденную от снега, душистую, теплую степь. Вся пестрая красота распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли. Назира в облегающих длинные и стройные ноги модных джинсах, в желтой, красиво подчеркивающей тонкую талию рубашке, прижав к груди охапку тюльпанов, кружится по степи. Ее длинные волнистые волосы раздувает степной ветер, они, пружинясь, то взмывают вверх, то треплют ее плечи. Упругие локоны закрывают ей лицо, и она, чтобы от них избавиться, поворачивается к ветру; лицо ее сияет от радости, а волосы красивым шлейфом колышутся позади. Назир, пьяный от счастья, обнимает Наргизу, вдыхает окутавший ее горьковатый запах полыни, целует в губы…

Эти воспоминания, особенно в ночное время, когда отступали все дневные передряги и он оставался наедине с самим собой, вызывали у Назира почти нервозное состояние. Он хотел ощущать необыкновенно родной запах ее волос, шеи, щек, ощущать на своих губах вкус ее губ, упругое вздрагивание ее грудей при осмелевшем прикосновении его рук.

Днем он уходил на этюды. Бродил по любимым местам, с горных вершин любовался торжественной панорамой уходящих в перспективу гряд волнообразных сине-голубых гор, уютными уголками скошенных полян с рядами огороженных стогов. Но все время ловил себя на том, что без Наргизы не может полноценно наслаждаться этой красотой. За год он привык все с ней обсуждать, всем любоваться вместе, и сейчас про себя вел с ней диалог: «Смотри, Наргиза, как клубятся облака над Баштынью. Вокруг солнце и синева. А ветер откуда-то пригнал их, и они как будто зацепились за эти вершины. Смотри, как отражается солнце на видимом отсюда участке реки Зилим. Это купальня деревни Ботай. Все наше детство мы летом проводили здесь, купались до одури и загорали до черноты. Как ритмично выстроились стога вокруг деревни, они радуют глаза хозяев – год был урожайным, трава вымахала в рост человека, и дни стояли