Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Путинцев тоже навострил уши, на досуге он любил поупражнять мозги. Разговор, слава богу, ушел от серьезного. Не хотелось ему сейчас, чтобы вновь вспыхнули страсти. Лучше уж задачку решать.

— Валяй, Антон, не тяни, — поторопил своего вожака Витяня. — Опять про Карфаген, поди? Сам и придумал задачу.

— Про Карфаген, — признался Антон. — Представьте на минуту: вы живете в древнем Карфагене, когда он еще не был древним. Снарядились в поход на Рим.

Путинцев перекинул взгляд на Каберова, тот напряг слух и, сильно морща лоб, внимательно слушал. Выглядел он утомленным, даже измученным.

«Все же у него на редкость твердый характер, надо отдать ему должное, — про себя восхитился Путинцев. — Интересно, ради чего он здесь? Тоже из-за Айки?»

— И вот вообразите себе — конечно, чистейшая фантастика, — продолжал Антон, — вы, древний карфагенянин, можете узнать будущее. Скажем, встретили волшебника-прорицателя или же вам явился человек из двадцать второго века на машине времени. Не важно. Вначале хотели узнать свою судьбу, но отбросили это — неинтересно станет жить. Решили взглянуть, каким будет Карфаген через две тысячи лет. И увидели…

— Развалины, — не утерпел Витяня, прерывая паузу.

— Бессмысленное фантазирование. — На этот раз Катеров обращался к Путинцеву. За поддержкой.

— И в чем задача? — недоумевал Ступов.

— А в том. Что делать вам — карфагенянину? Древнему. Идти в поход на римлян или… или, скажем, повеситься с отчаяния?

— Я думал, в самом деле задача, — разочаровался Ступов.

— Для кого, может быть, и задача, — сказал Антон, поднимаясь с валежины и разминая плечи.

Путинцев с Антоном ушли от костра, посмотреть, не прибывает ли вода. Ливень безжалостно стегал в лицо, насквозь пробивал одежду. Позади за спиною слабо трепыхались красные отсветы, как будто костер мгновенно растворился в темноте, отступил куда-то вдаль, хотя удалились они не больше, чем на двадцать шагов. Внизу грозно ревела невидимая река.

Бегом возвратились к теплу. Теперь нужно было снова сушиться. У костра никого не осталось, все разбрелись по палаткам.

— А как насчет Карфагена? — спросил Путинцев. — Как вы для себя отвечаете на вопрос?

— Я оптимист: верю, что Карфаген можно спасти.

— Согласен. Но как же все-таки можно спасти Карфаген?

— А чего им, в сущности, не хватило? Не военной мощи или денег — этого добра у них было навалом.

— Чего же?

— Кабы я знал.

— Так нечестно: заинтриговать и отделаться шуткой.

— Есть один ответ. Только он никого не удовлетворит, — сказал Антон. — По-моему, и карфагеняне, и римляне тоже рано стали заботиться об одном хлебе насущном. Про остальное забыли.

— Ну, это какой-никакой, а ответ, — признал Путинцев.

— Хватит вам умничать, — высунулся из палатки Витяня. — Останетесь без места.

— М-да, тесновато, — сказал Антон.

— А если двое перекочуют к девчатам? — предложил Витяня. — Жребий кинем, или добровольцы будут?

— К девчатам, так к девчатам, — вызвался Ступов.

Антон удержал его.

— Вам отдыхать нужно, а не бередить сердце. Потопали, Витяня. Не бойся — ляжешь с краю. Айка глаза не выцарапает.

— Тебе выцарапает.

— Ему не посмеет, — хихикнул Герка.

Путинцев снова, как в зимовье, очутился между Ступовым и Каберовым. Он еще ворочался, укладываясь поудобнее на ветках, а справа и слева от него уже храпели.

Мерно и неумолчно барабанил дождь. Такое впечатление, что прошла, по крайней мере, вечность с тех пор, как он начался. Этот беспрерывный грохот угнетал. В городе ненастье не так назойливо, от него можно укрыться, не слышать за толстыми стенами. А тут свихнуться недолго. Правильно Витяня сказал: от сырости дурные мысли заводятся. Нечто похожее Путинцев испытывал в сорок втором, когда сидел в окопах на Брянском фронте. Под ногами беспрерывно чавкала непросыхающая грязь. Кирзовые сапоги разбухли, портянки хоть поминутно выжимай, кожа на ногах сделалась точно вареная, по телу пошли чирьи… Но не столько от чирьев страдал он, сколько от невозможности изменить что-нибудь в своей судьбе — обречен был сидеть и гнить заживо. Иногда у него возникало желание выскочить на бруствер и с матюками, очертя голову, ринуться навстречу автоматной очереди.

Это знакомое состояние испытывал он и сейчас — бессильную злость на обстоятельства, от тебя не зависящие.

Тогда, в сорок втором, он не бросился под пули. Ждал приказа. Собственно, возможность выбора у него была ограниченной: он вынужден был сидеть в окопах и ждать. Как и все те, кто был рядом с ним.

«Вполне возможно, что где-нибудь неподалеку, в окопах соседнего батальона сидел и Каберов», — неожиданно пришло на ум. Почему бы нет? Тот ведь тоже был на фронте. Трудно, конечно, допустить, что они были в одной части. Слишком мала вероятность совпадения. Но какое это имеет значение? В одной части они служили ила нет? Скорее всего даже на разных фронтах и не в одно время. Главное, что оба подчинялись примерно одинаковым обстоятельствам. И выбор у обоих был одинаково ограничен. По существу, никакого выбора не было. Ни себя, ни Каберова представить в роли дезертира Путинцев не мог.

Но то была война, которая создавала обстоятельства равные, если и не для всех, то для большинства. А в другое время?

Путинцеву показалось, что он верно понял задачу Антона. Решать вопрос о смысле жизни каждый должен самостоятельно. Не принимать готового решения.

Послышался истошный крик, заглушенный грохотом обвала. Виктор вскочил и сразу понял: произошло что-то исключительное, внезапное. В палатке вровень с настилом стояла вода. В ней плавали одежда и ботинки. Панический вопль и шум, разбудившие его, затихали в отдалении. Явственно стало слышно реку — ее однотонный торжествующий рев. Мысленно Виктор отметил, что барабанный треск по верху палатки был мягче, дождь колотил по брезенту без прежней неутомимости. Обрывая застежки, расстегнул вход. В тусклой рассветной мути виднелись ближние кусты, увешанные дождинками, — дальше все было таинственное, неразличимое. Костер почти погас, по краям чернели