Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

который никому почти еще не известно, с самого начала рисовалось Путинцеву как нескончаемое приключение. Затея отчасти тем и привлекала его еще там, в Зиловой Пустыни, когда они вдвоем с Нукеровым, после ванн, лежа в постелях, обсуждали предстоящую поездку. И он не ошибся: необычное для него началось в первый же день, как только они уселись в телегу и коричневая крыша бакшеевской избы скрылась за поворотом дороги. Ничего подобного в его жизни не случалось давно: он жил в мире, огражденном от любых невзгод каким ни на есть, но сервисом. А в тайге весь сервис приходилось создавать своими руками. К этому он был готов и даже радовался, что хоть три недели побудет в мире не совсем иждивенцем — испытает на себе, что это такое.

Но в такой переплет, в каком они очутились, он не рассчитывал попасть. Слишком уж исключительными были обстоятельства и «декорации», — как он мысленно называл не только костер и палатку, но и ненастье, и реку, и остров, на котором застряли люди. Их спасли бы и без него. Если бы он остался в зимовье, с Каберовым и Ступовым, никто бы даже не осудил его. Но Путинцев не жалел, что пришел, и был вполне доволен собою, и охотно примирился с второстепенной ролью исполнителя.

Можно сказать, что первый бой за Айку он выиграл. Позавчера, когда она помогала Каберову подняться с земли и провожала его в зимовье, заботливо придерживая сбоку, у Путинцева дрогнуло сердце. Он вполне отдавал себе отчет, что Айка поступает благородно, но заглушить рассудком вспышку ревности не мог. Он не осудил бы Айку, если бы она и не протянула руки своему отчиму. А когда они вдвоем скрылись в избе, у него возникло такое чувство, будто он окончательно потерял дочь. Путинцев не жалел о пропущенных ваннах, пусть Каберов и Ступов лечатся за всех — его место здесь, возле дочери. Он должен сохранить ее привязанность. Хоть вчера они почти и не были вместе, и ни о чем не говорили, он сознавал, что между ними почти восстановились прежние отношения. А не будь ливня, не организуй Нукеров спасательную экспедицию, потребовались бы месяцы, а может быть, годы, чтобы вернуть Айкино доверие. И дождь, и темень, и костер — все имело для него особый смысл лишь по одной причине: в соседней палатке находилась Айка. Если бы ее не было там — тогда первобытный неуют, промозглая сырость и боль натруженных мышц, кровавые ссадины на ладонях сделали бы эту ночь несносной для него. Вряд ли бы ему показались, как сейчас, интересными переливы синих, зеленых и малиновых оттенков пламени, скользящего по пышущей головне. Цветов и оттенков было даже много больше, и они были такими чистыми и прозрачными, что ему чудилось, будто они звенят, и он отчетливо слышит этот звон. Последний раз он грелся возле костра на фронте в начале сорок пятого. Но то был особый костер — горели не дрова, а опрокинутая взрывом машина на обочине проселка. Черная копоть и смоль от сгорающей краски и резиновых покрышек клубились над пламенем и оседали на снег, и без того грязный, перемешанный с бурой и рыжей землей. В том пламени не могло быть чистых красок — оно было дымным и чадным. А здесь даже темнота над костром отливала синевою.

И вдруг Путинцев ясно представил себе, что в темноте, в каких-нибудь ста метрах отсюда, прячется высокий островной лес, и за ним тоже стоят палатки, и так жо горит костер, и возле него кто-нибудь сидит.

Скорее всего сидит Нукеров.

Зимой они прожили в одной комнате две недели, но сосед по койке остался для Путинцева загадкой. То, что именно он возглавил спасательные работы и ему все подчинились, не удивило — таким Путинцев и представлял Виктора. Загадка в другом. Почему, что бы ни делал геолог, он всегда уверен в собственной правоте? Именно это свойство натуры и дает ему право распоряжаться другими. И все признают это безропотно, никому в голову не пришло оспорить самозваную власть геолога. Напротив, парни даже с охотою приняли ее. Одной физической силы для этого мало. Да и физической силы у Нукерова не больше, чем у других. Нет, сила тут ни при чем.

Внезапный звук — Путинцев не сразу разобрал, что это было, — насторожил его. Тревогу он уловил не рассудком, а каким-то первобытным чутьем. Он озирался, не различая ничего, кроме синей тьмы вокруг.

Тревожный звук повторился. На этот раз Путинцев разглядел невдалеке от костра лошадиную морду. Должно быть, Пашка все это время так и стояла возле костра, неразличимая в темноте. Жеребенка рядом с ней, сколько Путинцев ни напрягал зрение, он так и не увидел. В той стороне, куда косилась Пашка, ничего подозрительного не видно — по-прежнему полосовал ливень. Возможно, она учуяла Воронка? Старый мерин с вечера куда-то запропал. Большой глаз чубарой кобылы светился отраженным огнем костра.

Негромко хрустнула ветка. Путинцев невольно вздрогнул и уставился в темень. Кобыла опять всхрапнула, усиливая состояние безотчетной тревоги.

Немного спустя, из промозглого мрака выткалась невнятная фигура идущего человека, в плаще, с поднятым капюшоном. Лица не разглядеть, на свету поблескивают одни глаза. Пашка шумно переступила с ноги на ногу. Появился и жеребенок — он все время находился рядом с матерью, но лишь теперь, когда она со страху едва не запихнула его в костер, подал обиженный голос и шарахнулся от пламени.

Человек подошел вплотную к огню и устало рухнул на валежину. У него не хватило сил сделать еще четыре шага под навес, где стоял Путинцев.

— Тьфу. Думал околеем.

Путинцев узнал Ступова.

— С Каберовым что-нибудь? — спросил он. Не ради же моциона притащился сюда Ступов среди ночи.

— Ни хрена с ним. Из-за этого праведного идиота чуть оба дуба не дали. «Не имеем права оставаться в стороне», — Ступов очень неплохо передразнил интонации Каберова. — Помощничек выискался — половину дороги тащил его на горбу. Он же еще и командовал, куда идти. Не увидели бы костра, так…

— Где Каберов? — перебил Путинцев. — Вы его бросили?

— Надо было бросить. — Ступов через силу поднялся на ноги и перебрался под навес. Скинул плащ, который лег коробом, сохраняя форму человеческого тела. Рубаха и куртка под плащом тоже промокли,