Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

в этом храме и которых я не успел осмотреть при первом моем кратковременном посещении за недостатком времени, принадлежит бирюзовое изображение богини Долмы, которое считается оракулом; затем коралловое изображение бога Цэ-па-мэда и янтарное изображение богини Риньчэнь Кхадома[354]; кроме того, там находится много других предметов из нефрита, раковин и мумэнь[355], а также множество золотых и нефритовых чаш и кубков.

После полудня я зашел к Лхачам и, к своему прискорбию, узнал, что ее второй сын заболел оспой. Я сказал ей, что очень сожалею о том, что не мог даже взглянуть на Кяб-гона, владыку и покровителя Тибета, далай-ламу. «Увы, – прибавил я, – я не заслужил в прежних своих существованиях того, чтобы видеть Шэньрэзига, облеченного в плоть и кровь»,

– Не падайте духом, пуньдиб-ла: хотя далай-ламу нелегко видеть даже министрам и знати Тибета, но для вас я устрою аудиенцию[356].

Рано утром следующего дня ко мне зашел один господин (ку-даг), состоящий дункхором Поталы, и сказал, что с помощью донер-чэньпо Поталы, Кушо Лхачам Пхала устроила для меня аудиенцию у далай-ламы и что я должен возможно скорее приготовиться к этой аудиенции.

Проглотив с возможной поспешностью завтрак, я оделся в лучшее свое платье и едва успел покончить со своим туалетом, как явился дункхор Чола Кушо в сопровождении слуги. Я захватил с собой три пучка курительных свечей и сверток шарфов, после чего мы сели на наших лошадей и отправились в путь. Когда мы выезжали из ворот, нам попались навстречу теленок, сосавший молоко, и несколько женщин, которые несли воду. Мои спутники улыбнулись, а Чола Кушо заметил, что я счастливый человек, так как эти встречи являются самыми благоприятными предзнаменованиями[357].

Подъехав к восточным воротам Поталы[358], мы сошли с лошадей и прошли через длинный зал, по обеим сторонам которого были расставлены рядами молитвенные цилиндры; каждый проходивший мимо приводил эти цилиндры в движение. Затем, поднявшись по трем длинным лестницам с каменными ступенями, мы оставили наших лошадей на попечение первого встречного, так как ехать далее этого места не разрешается никому, и отправились вперед по направлению ко дворцу под руководством молодого монаха. Нам пришлось подняться на пять лестниц, прежде нежели мы достигли нижнего этажа Подан марпо[359], или «Красного дворца», названного так потому, что внешние его стены окрашены в темно-красный цвет. Затем мы поднялись еще на шесть лестниц и очутились на верхушке Поталы (во всем этом здании 9 этажей), где увидали нескольких монахов, ожидавших аудиенции. Отсюда открывался восхитительный вид: прямо перед нами расстилалась широкая долина реки Кьи-чу, посредине которой стоит большой город, окруженный зелеными рощами; над ним поднимались золотые шпицы Чжо-кхана и других храмов Лхасы, а далее виднелись большие монастыри Сэра и Дабун, за которыми возвышались темно-синие горы.

Потала (по фотографии одного из членов Непальского посольства в Пекине)

Вскоре к нам явились трое лам и объявили, что далай-лама будет совершать сейчас богослужение в память почившего мэруского даламы («великий лама монастыря Мэру-гомба») и что нам разрешено присутствовать при этом богослужении. Продвигаясь очень медленно и тихо, мы дошли до средины приемного зала, крыша которого поддерживалась тремя рядами колонн, по четыре в ряд. Свет в зал проникал чрез стеклянное окно в крыше. Убранство и обстановка были такие же, какие вообще можно видеть в монастырях, но занавеси были из богатой золотой парчи; церковная утварь была золотая, а фрески на стенах очень тонкой художественной работы. Позади трона на стене были очень красивые обои и атласные занавески, образовывавшие большой балдахин (чжял-цань). Пол был гладкий и лоснящийся, но двери и окна, окрашенные в красный цвет, были грубого устройства, как и вообще во всем Тибете.

К нам приблизился донер и взял наши дарственные шарфы, но, по совету Чола Кушо, я скрыл один подарок, который был мною приготовлен для великого ламы; когда я приблизился к последнему, то, к удивлению всех присутствовавших, положил ему на колени кусочек золота, весом в одну толу. Затем мы заняли места на коврах, которые здесь были разложены в восемь рядов; наши ковры были в третьем ряду, приблизительно в 10 футах от трона великого ламы, немного влево от него.

Великий лама – ребенок восьми лет, с красивым телосложением и розовыми щечками[360]. Глаза у него большие и проницательные, облик лица почти арийский, хотя несколько обезображен косым направлением глаз. Его худоба, вероятно, явилась следствием утомительных придворных церемоний, религиозных обязанностей и аскетической жизни. На голове у него была желтая митра с висячими завязками, которые скрывали его уши; желтая мантия покрывала его фигуру, и он сидел, поджав под себя ноги и сложив вместе ладони. Трон, на котором он сидел, поддерживался резными львами и был покрыт шелковыми шарфами. Этот трон имел около 4 футов в высоту, 6 футов в длину и около 4 футов в ширину. Вокруг толпились государственные чины с серьезным выражением лиц. Здесь был Кучар кханьпо с чашею священной воды (ту), окрашенной в желтый цвет[361]. Кадильщик с золотой кадильницей на трех цепях, солпонь-чэньпо с золотым чайником и другие придворные чиновники. Две золотые лампады, сделанные в форме вазы для цветов, горели по обеим сторонам трона.

Потала с юга (по фотографии О. Норзунова)

Когда все получили благословение и заняли свои места, солпонь-чэньпо налил чаю в золотую чашку его святейшества, а четверо слуг принесли чай для присутствующих[362]. Затем была прочитана молитва, начинающаяся со слов: «Ом, ах, хум», повторенных трижды; за ними следовали слова: «Никогда не будем терять из виду, даже на один миг, трех святостей, воздавая постоянно почитание трем драгоценностям. Да пребывает на нас благословение трех коньчог»[363] и пр. Затем мы молча взяли наши чашки и начали пить душистый чай, от которого исходил чудный аромат[364]. Таким образом мы выпили по три чашки и затем положили их обратно за пазуху.

После этого солпонь-чэньпо поставил перед далай-ламою золотое блюдо, наполненное рисом; лама прикоснулся к нему, после чего рис был разделен между присутствующими. Затем снова была прочитана молитва, а его святейшество тихим, невнятным голосом запел гимн, который был повторен сильными голосами собравшихся лам. После этого из первого ряда мест поднялся почтенный человек и обратился с краткою речью к далай-ламе, перечисляя разные акты милости, оказанные им Тибету, и в заключение поднес его святейшеству ценные вещи. После этого он три раза пал ниц перед далай-ламою и вышел, а за ним последовали и все мы.

Когда я уходил, один из донер-чэньпо (камергеров) дал мне два пакета с освященными пилюлями, а другой обвязал вокруг моей