Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

— Что это?

Мужчина протянул флакон, как подарок.

— Попробуй сама.

Я втянула в себя запах — не маленькими терапевтическими вдохами, которым научила меня Клаудия, а так, как это делал мой отец. Закрыла глаза и позволила этой картине заполнить мой разум. Запах сухой земли, раскрывающейся навстречу весеннему дождю. Он открыл меня, как ключ.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн…»

— Петрикор, — сказал Рене. — Слово образовано от греческого petra, что означает камень, и ichor — неземная кровь греческих богов. Растения выделяют масло, которое замедляет прорастание семени в условиях, сложных для выживания. Оно впитывается в поры камней и высвобождается вместе с водой. Говорят, что это запах окупившегося ожидания.

Я незаметно вытерла глаза, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Знаешь, — проговорил он, — ты мне кого-то напоминаешь.

Я подняла голову.

— Возможно, мою мать — Викторию Уингейт. Говорят, я похожа на нее.

— Да, но я подумал не о ней.

— О ком же тогда?

— О твоем отце, Джоне. — В его интонации ясно слышалась нежность.

Внезапно севшим голосом я почти прохрипела:

— Вы знали его?

— Когда-то очень давно мы работали вместе. Твой отец, как и ты, верил, что запахи живые. Это то, что делало его исключительным профессионалом. Это был его дар.

Вспомнила тоску на лице отца, вдыхающего запах горящих бумажек. Его руку, протянутую, чтобы схватить флакон с синей пробкой, когда он летел вниз. Мне оставалось только с горечью произнести:

— Не всегда.

— Ничто не может быть всегда. Это первое, чему учит нас запах. — Рене внимательно посмотрел на меня. — Отец рассказывал тебе, как он занялся ароматами?

— Нет.

«Еще один секрет».

— Из-за своей матери. Она умерла, когда ему было всего двенадцать, если не ошибаюсь.

— Что произошло? — Я затаила дыхание, мысленно умоляя: «Пожалуйста, только не утонула!»

— У нее был рак. И, видимо, она слишком долго тянула с походом к врачу, скрывала. Однако провела в больнице несколько недель, прежде чем скончалась. Джон говорил, что она терпеть не могла тамошние запахи, поэтому он тайком привозил другие, — грустно улыбнулся Рене. — Он принес с кухни примерно половину бутылок со специями. Сидел на ее кровати, пока она сочиняла истории о каждом из них и о своем храбром Джеке, который охотился за запахами.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн, жила-была прекрасная королева, заточенная в огромном белом замке. Никто из рыцарей не мог спасти ее».

О, — только и смогла вымолвить я.

«Раскрой свое сознание, — произнес голос отца. — Слушай эти истории».

Оказалось, что правда была рядом все это время, скрытая в его сказках, как ароматические бумажки во флаконах.

В голове стучало; мне нужно было время, чтобы осознать все услышанное.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

— Приходи еще.

Подойдя к двери, остановилась, обернулась:

— Спасибо вам.

Рене посмотрел мне прямо в глаза:

— Он был хорошим человеком, Эммелайн. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Домой я поехала на автобусе, чтобы не идти вдоль пристани. Все те же жесткие сиденья, те же усталые люди, что и в первый день, когда я приехала в Inspire, Inc. Ничего не изменилось, кроме меня. Я сидела там среди маркеров закончившегося рабочего дня, вспоминая Эммелайн в старой толстовке, которая прибыла сюда в поисках своего парня, своего прошлого.

Потеряла Фишера, но встретила Викторию и решила, что обрела будущее. Новую жизнь. Лучшую Эммелайн. Я вошла в мир Виктории, сбросив все остальное, будто старую одежду. Разговор с Рене, запах трубочного дыма и петрикора стали стуком кулака в закрытую мной дверь.

«Впусти меня».

Я знала Рене всего полчаса, но доверяла ему. То, что он сказал, имело смысл, потому что казалось элементарным и истинным. Он дал мне кое-что новенькое, особое.

В моем сознании отец всегда был только моим отцом — он никогда не был ребенком. Теперь впервые я представила его другим — одиноким испуганным подростком. Я знала, каково это — потерять родителя. Будто образуется пробоина, в которую ты проваливаешься и не можешь выбраться.

«Ох, папа, чего еще я не знаю?»

Домой вернулась поздно. Виктория принимала душ в ванной на первом этаже. Я направилась на кухню, но, проходя через гостиную, увидела мигающий огонек автоответчика, и меня охватила тоска по дому. Колетт и Генри еще не видели журнал; у них не было подписки, и пройдет некоторое время, прежде чем кто-нибудь даст им экземпляр. Это если они вообще увидят его… Я подняла трубку и нажала кнопку прослушивания голосовой почты. Я жаждала утешения в их голосах, даже если это была всего лишь запись.

Сообщения ничем не отличались от предыдущих. Колетт рассказывала истории из жизни отдыхающих, приправленные забавными комментариями. Протягивала ниточку, как бы далеко я ни уехала. Но, слушая четвертое, пятое, затем шестое послание, я ощущала, как они меняются.

«Позвони нам, дорогая».

«Нам нужно с тобой поговорить».

А потом голос Генри: «Додж… Эммелайн… мне очень жаль…»

Парк

Бросив трубку на рычаг, я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть.

«Я вернусь», — пообещала я Доджу, но не сделала этого, а теперь он ушел. Вспомнилось, как он послушно ждал на крыльце снаружи, пока я перестану его бояться, как помог мне понять новый, такой сложный мир. Додж был единственным существом на земле, которому я доверяла свои секреты, даже самые страшные, те, что шептала ему тайком от всех. Мои ладони все еще ощущали его мохнатую морду.

Найдя здесь новую яркую жизнь, я предпочла не оглядываться назад и оставила Доджа точно так же, как оставила Клео одну в ту ночь, когда пришел медведь. Осознание этого причиняло невыносимую боль.

Услышала, что Виктории закончила принимать душ, я бросилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Невозможно было сейчас говорить с ней или с кем бы то ни было, и когда она постучала, я просто включила свой душ, чтобы не отвечать. Сидя под потоком воды, рыдала, уткнувшись в ладони, уродливо хватая ртом воздух. Вода стала холодной, а затем ледяной, она буквально жалила меня и нещадно высасывала тепло из моей кожи и мысли из моего мозга.

В конце концов, дрожа, как в лихорадке, я юркнула в постель. Постепенно согрелась, но заснуть все никак не могла. Ярко-красные часы тикали, отсчитывая время, я сдернула одеяло, бросила его на пол у кровати и свернулась в нем калачиком.

— Ты в порядке? — спросила наутро