Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

Фишер поник, как-то сгорбился.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Слова упали на причал и разбились, звук был резким и печальным. И я внезапно увидела себя двенадцатилетнюю, переполненную праведным негодованием по отношению к отцу.

«Ты солгал, папа. Там нет никаких русалок».

Вспомнила, как эта волна обрушилась на нас. На отца, на Клео, на меня. Я была так сосредоточена на своих переживаниях, что даже не пыталась остановить ее. И сейчас делаю то же самое.

Фишер ждал, стоя передо мной.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

Долгий прерывистый вдох, попытка успокоиться. Наши запахи тянулись друг к другу, проскальзывая под словами, не обращая внимания на то, как люди пытаются причинить друг другу боль. Помедлила мгновение, позволяя воздуху покружить подле меня, и поняла, что вопрос, который я не задала отцу, мог бы все изменить тогда и сейчас.

— Расскажи мне, почему?

Стало тихо. Затем Фишер заговорил, медленно, постепенно, словно спускаясь с высокого уступа:

— Хорошо. Тогда пойдем, хочу тебе кое-что показать.

Я кивнула. Мы пошли вдоль стены, по тропинке, удаляющейся от центра города к широкому каналу, выходящему из гавани. Молча. Все еще ощущая неловкость. Нужно было время, чтобы наши новые «я» нашли путь друг к другу. Я прислушивалась к звуку его шагов, их знакомому ровному ритму, и мне было интересно, сколько же моего Фишера все еще оставалось в человеке, идущем рядом. Тепло его рук, движущихся в такт шагам, касалось меня и резко исчезало. Очень хотелось взять его за руку, но внезапно подумалось о той, которая могла делать так же.

Уже намеревалась спросить, сколько еще нам идти, как вдруг тропинка вывела нас на широкую улицу с аккуратными домами и склоном, поросшим темно-зеленой травой, который спускался к каналу. На воде стояло несколько ветхих суденышек — старый буксир, потрепанный рыболовецкий траулер, пара обшарпанных яхт и с полдюжины парусников, чьи мачты напоминали ряд пальцев, непристойно указывающих на дома на холме. Какая-то часть меня отшатнулась при виде этого зрелища. Но другая помнила, каково это — быть иным, не таким, как все.

Фишер, разумеется, повел меня к каналу.

Подойдя к кромке воды, он свистнул, и из ближайшей лодки высунулась голова. С мачты бессильно свисал черный флаг, а на перилах сушилось что-то, похожее на белье.

— Паром! — крикнул Фишер. Человек спустился по трапу в шлюпку и направился к нам, шлепая веслами по воде.

— Мы поместимся в этой штуке? — испугалась я.

— Не волнуйся, — успокоил меня Фишер. Шлюпка заскрипела, пришвартовавшись к берегу. — Это Джим. Он наш перевозчик.

Джим выбрался из лодки. Растрепанные волосы, жилистые руки. Он напомнил мне людей, иногда стоявших на углу у Inspire, Inc. Виктория никогда не давала им денег. «Нужно искать в жизни свой собственный путь, — всегда говорила она мне, когда мы проходили мимо. — Нельзя зависеть от других».

Джим повернулся к Фишеру.

— Ты принес пиво?

— Не смог, меня выгнали. В следующий раз.

— Чувак, ты же знаешь, что это так не работает. — Лицо Джима было суровым, как кедровая кора. Он посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, затем пробурчал: — Ладно, на этот раз перевезу вас, но только потому, что мне нравятся ее кудри.

Я напряглась в ожидании реакции Фишера, но он только улыбнулся.

— Спасибо, старина!

Шлюпка, которая была такой же потрепанной, как и ее владелец, не вызывала доверия.

— Серьезно, все в порядке, — видя мои сомнения, сказал Фишер, а Джим протянул руку.

— Мадмуазель, — предложил он, указывая на скамейку у заднего борта.

Фишер сел на весла. Вблизи суда выглядели еще более плачевно: борта, изъеденные ржавчиной, синий брезент, натянутый, как временная крыша, окна, закрытые картоном. У двух парусников еще были паруса, но что-то подсказывало мне, что в последнее время ни одно плавсредство не поднимало якоря. Фишеру понадобилось десять хороших взмахов весел, и мы прибыли на место. Джим закрепил шлюпку; подниматься наверх пришлось по шаткой металлической лестнице.

— Добро пожаловать в Десолейтс, — сказал Джим почти с гордостью и даже с вызовом.

С этого наблюдательного пункта было видно, что суда расположены вокруг плавучей палубы, сделанной из поддонов и фанеры. Четыре разномастных пластиковых стула вокруг гриля для барбекю, пятигаллонный кувшин с водой и одинокий терракотовый горшок с розовой геранью. Натюрморт, любезно предоставленный дворовой распродажей.

— Спасибо, Джим, — с улыбкой сказал Фишер паромщику и нежно взял меня за руку. — Нам туда, — он указывал вдоль палубы, на широкую доску, ведущую к старому буксиру. Его некогда белая краска и деревянная отделка так выцвели, что стали просто серыми. Если бы это судно было бревном, на нем уже выросли бы новые деревья.

— Ты здесь живешь? — ужаснулась я.

— Не было выбора, — повторил он мои слова с кривой улыбкой.

Здесь Фишер был другим. Что-то более спокойное и менее очевидное заменило грубость, которую я видела в баре, отчаяние, которое он выказал на набережной. Даже когда лодка качалась на волнах, его ноги выглядели устойчивыми.

Фишер открыл дверь каюты и нырнул внутрь. Я осторожно последовала за ним и обмерла. Смотреть на внутренности буксира было, все равно что разглядывать часовой механизм: все с любовью расставлено по местам. Дерево, металл — все сверкало чистотой. На полке — ровный ряд книг, пять бутылочек со специями. Начищенные кастрюля и сковородка — каждая на своем крючке. В маленькой комнатке за кухней — кровать, аккуратно застеленная клетчатым одеялом.

— Ух ты! — выдохнула я, забыв о своих сомнениях, о своем гневе, вернувшись в то время, когда мы, будучи детьми, создавали свои собственные миры.

— Я сделал все своими руками, — сказал Фищер и довольно улыбнулся.

— Это прекрасно. Но что это вообще такое? — указала я на лодки вокруг нас и роскошные дома за ними. Совершенно непонятно, как они могут сосуществовать.

— Мы за пределами города, — ответил он, потом расплылся в улыбке и продолжил: — Пару лет назад богачи стали бросать здесь свои старые лодки, и кое-кто подумал, что неприлично оставить их пустовать. Мы что-то вроде крабов-отшельников. Все хотят нас выгнать, но пока не могут понять, в чьей мы юрисдикции. Слава Богу за бюрократию.

Он наклонился к шкафу.

— Могу я предложить даме что-нибудь выпить? У меня есть вода и… вода.

Мы вышли наружу и сели на полуразрушенную палубу, прислонившись к стене каюты. Долго глядели на канал и молчали. Небо все еще хранило свет позднего лета, вокруг слышались шорох лодок, мужские голоса, звуки готовки и