Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

каким изысканным украшением они были бы для платья или прически! Интересно, откуда это пошло… Вот и я сейчас, летя к Тане с букетом – сейчас, когда в Москве нет цветов! – чувствовал бы себя другим человеком, тем более, что – сам нарвал и привез с края света».

Он представлял себе, как в незапамятные времена мужчины возвращались со своей жёсткой работы – с добычей, с мясом и мехами; многое теперь измельчало, приходилось довольствоваться чем-то эфемерным, вроде нынешних красненьких цветочков, и всё же, хотя у него это был единственный трофей, но как же гуманно должно было выглядеть со стороны его дело – не убивать зверей, но рвать цветы (взгляд изнутри был совсем иным: не захватывая трофеев, нынешние мужчины, однако, имели дело с оружием).

Размышления теряли цену, как только Аратов вспоминал о незначительности своей собственной роли; когда приложено много рук, почти никто не знает ни вины, ни почести. Обидно было сознавать, что, старайся он больше или меньше, ракеты летали бы точно так же. Даже срочность работы, из-за которой в эту ночь почти не пришлось спать, объяснялась не тем, что завод простаивал или армия ждала, видя подступающего неприятеля, а всего лишь отсутствием в ближайшую неделю рейсов на Москву.

Последний самолёт ждал Аратова с Фаиной, но не пустой, а битком набитый пассажирами, и Аратов, не желавший злоупотреблять их терпением, беспокоился, что может не уложиться в назначенное время. Ему повезло, на КПП не было обычной очереди, и аэродромные склады и корпуса казарм показались впереди на удивление скоро.

Тронув шофера за плечо, Фаина указала в сторону; там не было ни дороги, ни просто колеи, но редкие столичные шофёры ездили по шоссе и улицам так же спокойно, как здешние – по степи. Машина остановилась в полукилометре от бетонки: вокруг, сколько хватало глаз, росли через десять-двадцать шагов один от другого тюльпаны. Не прикрытые иной зеленью, они лишь перемежались со столь же редкими колючими кустиками или с какими-то серыми лопухами, и Аратов невольно вспомнил, какою представлял себе степь год назад – пахнущей полынью и заросшей густой и высокой, по пояс, травой.

Единственным запахом, какой он слышал сейчас, был сухой запах пыли.

Рвать цветы оказалось не так просто: их чашечки почти лежали на земле, и чтобы добыть хоть сколько-нибудь длинный стебель, приходилось долбить ножом твёрдую и хрупкую, словно обожжённую в печи почву – у Аратова это получалось быстрее, но Фаине помогал водитель.

Когда машина проехала за шлагбаум аэродрома, Аратов показал Фаине на самолёт: солдаты загружали последний ящик.

Один из экспедиторов возмущённо воскликнул, глядя на цветы:

– Они ещё катались по степи!

– Какой там, – хмуро возразил шофер. – Это я им набрал. Всё одно нечего было делать.

* * *

– Здрассте! – услышал Аратов.

Это прозвучало так, словно девушка не могла его дождаться. Он растерялся, лихорадочно ища этому объяснение, необходимое потому, что существовало её письмо.

– Хорошо, что вы позвонили, – сказала она.

Она не знала, как долго Аратов колебался, прежде чем решиться на это; ему казалось недостойным мужчины после отказа снова униженно вымаливать встречи. Следовало бы вовсе забыть телефон, адрес, нотки голоса, черты лица и всё хорошее, если только оно было между ними – он, возможно, и забыл бы, когда б не уезжал в командировку, но оттуда, издалека, Москва виделась не городом, где он родился и где остались его друзья и близкие или где он сам прожил четверть века, а прежде всего городом, где жила Таня, и не было возвращения без того, чтобы пусть только взглядом украдкой или слухом коснуться, протянуть ниточку, успокаивая себя. Он позвонил для того лишь, чтобы послушать голос, а самому промолчать – одно это много значило бы для него, и он, кажется, не желал большего, но когда Таня сказала свое «Алё!» и потом, не слыша ответа, нетерпеливо его повторила, Аратов не выдержал.

– Не знаю, как получилось, – сказал он. – Я не хотел звонить. Извините. Просто в этом году я ещё не был дома и не верю, что прилетел и что здесь всё по-старому. Звоню, чтобы убедиться в этом.

Он запретил себе просить у неё что-либо, но теперь всё же сказал:

– Письмо письмом, но мы и словом не обменялись напоследок. Выходит, что мы в ссоре, но я вовсе не хотел бы так расставаться с вами.

– То письмо – глупости.

– Как – глупости?

Девушка расхохоталась:

– Вы разочарованы!

– Что вы, это хорошо, что… что глупости. Но как же так?

– Ну, у меня было плохое настроение, никого не хотелось видеть – да мало ли что? Потом уже было не поправить, я и адрес ваш выбросила, да, честно, и постеснялась бы писать. Вы сердитесь на меня?

– Сержусь, – ответил он, смеясь. – Но я вот что хочу спросить: вы тогда написали… Что вы тогда написали?

– Вы же помните.

– Всё-таки, вы правду написали.

– Я же сказала: выдумки. Я пожалела потом, что так грубо получилось.

– А сейчас хотите использовать случай и сказать по-другому. Но мне уже и по-другому говорили – не знаю, кто тогда подошёл к телефону – брат? друг? Так что я звоню не за подтверждением, а затем, чтобы только услышать ваш голос, это важно для меня, и положить трубку: не о чем говорить с чужой женой, если как раз того, что – чужая, и не можешь простить ей. Впрочем, я лгу: было б, о чём, если бы вы стали слушать. Я опасался, что вы и думать о вас запретите.

– Считайте, что ничего не было, – неуверенно произнесла она. – Столько прошло. Забылось. Боже мой, да он же всё наврал вам! И я тоже. Я раньше.

– Знаете, всякому человеку свойственно упиваться жалостью к себе, насильно вспоминая старые обиды. Чем-то в этом роде и я был занят в отъезде.

– Всё летаете в свою тьмутаракань?

– Всё ещё летаю в Москву. Иногда.

– Я бы тоже хотела поехать с мамой куда-нибудь далеко.

Они засмеялись.

– Я знаю, вы сейчас подумали, какая я маленькая. Но нельзя же, чтобы первый раз из дома и сразу – пустыня, и самолётики ваши, и я – одна. Вы-то привыкли наконец? Теперь есть, наверно, о чём рассказать?

– Да уж рассказал бы, но не сию минуту, не по телефону ж, это нужно – обстоятельно, ведь год прошёл. Столько всего было…

Таня неожиданно согласилась: что ж, можно и не по телефону. Наверно, случись эта встреча, следом пошли бы и другие, и, значит сейчас решалось важное в судьбе; Аратов,