Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Представляю, как вы переволновались из-за моих отказов. Но меня не пустили бы. Родители считают, что мне лучше всего проводить лето на даче. У меня там и подружка рядом, Юлька – ещё с Масловки подружка. Случайно оказались дважды соседями. В городе мы с нею теперь видимся редко. А в Черёмушках я пока друзьями не обзавелась.

– Ну а в институте?

– Компания там весёлая, но по-настоящему с кем-то дружить… У них у всех запросы какие-то необыкновенные. Да я, наверно, уйду оттуда. Так что какие уж тут каникулы: снова буду зубрить.

– Да сколько ж можно? – вырвалось у него. – Или я не понял – вы что же, третий раз собираетесь заново поступать? Сколько лет будет потеряно!

– Не потеряно, а наоборот! – со смехом возразила Таня. – Учиться – легко и весело, и что же не учиться, пока можно? А пойдёшь работать – всё, началась взрослая жизнь.

Такого он не понимал, не мог принять, но и это, видимо, хорошо было, если так считала Таня. Он, к тому же, не мог представить её в унылых служебных стенах; будь его воля, он и сам бы запретил ей работать.

– Прилечу – и опять придётся искать вас в дачных закоулках, караулить за углом?

– Я расскажу, как найти.

– Я постараюсь вернуться скоро, к своему дню рождения, – вдруг решил он. – Тогда, возможно, и времени не останется предупредить, и я заранее приглашаю вас. Придёте?

– Приду, – пообещала она, не раздумывая.

Он снова вспомнил о письме, на этот раз – с досадой: из-за простой бумажки пропал целый год. Не было такого костра на площади, в который можно было б кинуть этот листок, так сжечь, чтобы письмена сгорели вместе с чёрными днями, протёкшими после прочтения; ещё до написания – сжечь. Вот чему стоило бы посвятить жизнь: научиться управлять часами для исправления их ошибок; для настоящего времени он изобрёл бы песочный календарь: его не перевёртывать – и дни не идут. Впрочем, сейчас он не стал бы останавливать мгновение: оно было прекрасно, но следующее обещало стать лучше: Аратов думал о дне рождения. «Только бы не застрять на полигоне, – заклинал он. – В крайнем случае, правда, день можно и перенести, лишь бы отметить его с Таней. Да нет же, как переносить? Это же будет четверть века!»

– Как вы отмечаете – по-семейному? Будут родители? – поинтересовалась Таня.

– У меня нет родителей, живу с тёткой и с бабушкой.

– Вот почему вас так легко отпускают в командировки.

– Как же не отпустить на работу? Только легко ли? Совсем нет: бабушка боится самолётов, никогда не летала, вот и волнуется за меня. Причем боится не потому, что высоко и можно упасть, а потому, что – быстро. Она не приемлет нынешних скоростей и, наверно, рада была бы, когда б я добирался на лошадях.

– Я так люблю ездить быстро! – воскликнула Таня. – На мотоцикле, на моторке. Знаете, у братца теперь катер, американский мотор в двадцать сил. Приедете, он вас покатает.

– Я просто уверен, что он только и мечтает об этом, всю жизнь мечтал.

– Ничего, вы только приезжайте, приезжайте.

– Поздно что-либо менять, но я не улетал бы.

– У вас, верно, уже тепло. Позагораете.

– Там не загорают, а прячутся от солнца. Слишком злое солнце, жёсткое… Но Таня, Таня, о чём это мы с вами говорим? Лучше расскажите о себе, я хочу знать о вас всё. Я хочу знать о вас больше, чем вы сами. Это нужно мне.

Так ему легче было бы потом, без неё.

* * *

Новая трехэтажная гостиница на «пятёрке» представлялась испытателям верхом роскоши, почти преступной. После времянок Аула странно было видеть здесь душ, гостиную, столы для пинг-понга и по две кухни на каждом этаже с газовыми плитами и холодильниками. Бригаду анализа поселили на самом верху, с тем, чтобы «гаечники» с их беспокойной круглосуточной работой не будили отдыхающих людей топотом сапог над головой (говорить, что в гостиницах живут, не принято было, здесь отдыхали между сменами). К новоселью, первым после праздников самолётом, «теоретики» прилетели впятером: соседями Аратова стали Векшин, Рая Лупандина и двое новичков. В таком составе новоселье вышло довольно унылым – всем, наверно, передалось настроение хмурого в эти дни Векшина, которому совсем не время было уезжать из дома. Никогда раньше не говоривший о семье, сегодня Федот вдруг, пока ждали вылета, поделился с Аратовым: жена его восстала против командировок. «Не пойму, замужем я или брошенная и как нужно держаться, пока тебя нет дома», – сказала она, и муж не нашёл, что ответить, потому что у неё и в самом деле не было ни мужа, ни свободы, и она питалась слухами о вольготной жизни в экспедиции, сводившимися к тому, что мужики, едва за порог – все, как один, холостые.

– Ну так послал бы Яроша. Что за необходимость всё делать самому? – отозвался Аратов и тут же задал новый вопрос, уже самому себе: как же другие живут, те, кто тоже уходят из дому на многие месяцы – неужто жёны не ждут их, моряков, зимовщиков, геологов? Он и прежде думал об этом, и всякий раз отвечал по-новому – поверхностно, под стать вопросу; сегодня же он вообще не знал нужды отвечать, оттого что был наконец-то спокоен: впервые стало так, что любимая девушка ждала его, и сознания этого довольно было для счастья.

– Всё будет хорошо, – сказал Аратов за столом, когда иссякли темы новоселья и приезда, и никто не понял, о чём он; разговор и без того не вязался.

– После того, как необратимые процессы дойдут до конца, – пробормотал Векшин.

– Сходим, может быть, на танцы? – предложил один из новичков.

– Куда? Какие танцы? – воскликнул Аратов; он ещё жил аскетическими представлениями «Секс-Аула», удивительным образом обходившегося без женщин.

Но молодой коллега уже успел обследовать окрестности.

Они пошли втроём: новички и Аратов.

Гостиница стояла крайней в последнем ряду зданий, и в две стороны от неё были степь и ночь. Компания и двинулась туда, в темноту, мимо брошенной почему-то строительством громады офицерского клуба. То и дело кто-нибудь натыкался на высаженные в беспорядке тонкие прутики, знаменующие будущий парк. Вскоре, однако, определилось направление: они услышали музыку и прибавили шагу, и тут Аратов, немного опередивший других, вскрикнул от боли, налетев на колючую проволоку на границе посадок. Незнамо на кого разозлившись, он хотел тут же повернуть назад, потому что ему-то, кого ждала Таня, вовсе ни к чему