Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

где у нас склад спортинвентаря. Нам, пока никто не передумал, пока не отняли, надо поспешить оформить интерьер и вселиться. Ребята уже работают, рисуют: Аня Тягай, Фадеичев. Я хотел и тебя привлечь.

– Сравнил: Фадеичев – профессионал, Анюта и подавно: Строгановское кончила. Мне с Тягай не потягаться.

– Они сами тебя назвали.

– Такое заведение нужнее здесь, на полигоне. Кафе «Родная хата».

– Здесь клуб уже есть: наше общежитие. Мы с тобой, например, и в диспуте сегодня поучаствовали, и совещание в кафе провели.

– Повару спасибо. Хорошо варишь, старый.

– Секрет давно утрачен. А впрочем, просто сыпь побольше, не жалей.

– Секретарь должен уметь всё – иначе какой пример подашь комсомольцам?

– Время вышло, – вдруг оборвал его Аратов. – Пойдём-ка на улицу. Или на крышу.

По пожарной лестнице они поднялись на плоскую крышу.

Картина запуска корабля и поразила, и разочаровала их. Буквально понимая чужие слова насчёт огня в полнеба, они не нашли такого, какого ожидали – желтого, жаркого; с другой стороны, считая «полнеба» преувеличением, они увидели над собою неторопливо скользящую звёздочку, за которой действительно в половину небосвода тянулся имеющий форму веретена след голубого, звёздного цвета – реактивная струя, расширившаяся в пустоте и подсвеченная не то солнцем, не то луной, не то всеми прочими светилами.

В какой-то момент веретено застыло на своём месте, а перед ним стало расти новое, меньшее: это разделились ступени. Третье веретено было потом уже совсем крохотным.

– Ну, а что два чудака на другой планете? – спросил Виктор, когда небо погасло.

– Они пошли спать, – ответил Аратов, которому после увиденного скучны стали посторонние темы; он не знал, что из-за выпитого кофе оба не заснут до утра.

* * *

Кощунственно было бы делить с актёрами то время, что он мог провести наедине с Таней, и смотреть не на неё, а на экран или на сцену, и Аратов голову сломал, изобретая способы обойтись, хотя бы в эти, первые дни без приглашений на зрелища; Таня и сама, кажется, не горела желанием. Проще и приятнее всего было бы посидеть где-нибудь за столиком, поговорить не торопясь, поглядеть в жёлтые Танины глаза – и на этом словно замыкался круг дозволенных им двоим занятий; он опасался только, как бы Таня не подумала, что этим ограничивается круг его интересов.

Выбор места не составил труда – ресторан «Варшава», коли они и раньше назначали встречи тут же, у метро. Для Аратова ещё и то имело значение, что рядом находился парк с той самой каруселью. Ему уже приходили в голову мысли о какой-то, им и для него открытой стране, где всё связано с Таней; начало жизни в той стране потребовало бы выхода, разрешения, и он спрашивал себя, почему же не пишет стихов: если, как уверяют, всего лишь несколько человек из каждой сотни минуют такую стадию, то странно и обидно было б оказаться в числе неспособного меньшинства. Он думал, что потому, быть может, не начал сейчас сочинять мадригалы, что хотел замкнуть заново рождённый мир в одном себе – стал собственником.

Они пришли в десятом часу и увидели табличку: «Мест нет».

На лице Аратова отразилось такое отчаяние, что швейцар сам предложил им попробовать пройти в бар. И в самом деле, в части зала, отгороженной странной сквозной стенкой из фаянсовых, причудливой формы глыб (Аратов осторожно определил – из умывальников), у стойки пустовали табуретки. Аратов помог Тане взобраться на крайнюю. Для неё это было приключением – сидеть, словно на жёрдочке, и пить через соломку, как никогда не пила; и то, и другое выглядело детской забавой.

– Жаль, нет музыки, – посетовала Таня.

– Пошла мода на какие-то усечённые рестораны, – отозвался Аратов. – Один – без оркестра, другой – без танцев, хотя и с музыкой, третий – без вина, как «Молодёжное кафе».

– Вы были в «Молодёжном»! Я столько слышала, да ведь – не попасть.

– Был однажды, на выступлении какого-то неизвестного поэта. Бедняга, по-моему, чувствовал себя неуютно: говорил сам с собою, а люди за столиками занимались кто едой, а кто – даже и собственной беседой. Похоже, что один я только и слушал.

– И я бы слушала. Как интересно было бы там побывать! Друзей у меня много, а толку от них – чуть. Сама, наверно, виновата, я эгоистка, учтите на будущее. Не верите? Конечно, кто скажет такое о себе, но видели бы вы, какую характеристику дали мне в школе: эгоистка, ставит себя над коллективом.

– Вы? Ну кто же пишет такие вещи детям? – воскликнул Аратов, вспоминая, как и сам однажды написал нечто подобное. – Как же они не узнали вас за десять лет?

– Именно узнали, – смеясь, ответила она. – Но как искренне вы возмущаетесь, а сами не знаете меня, Ну, сколько там мы с вами знакомы…

– В этом месяце два года будет.

– Так много? Я думала, мы недавно встретились – ну, в прошлом году.

– Да ведь правильно, недавно. Наши свидания можно перечесть по пальцам. Вот столько всего и прошло дней. И всё-таки в этом месяце – юбилей.

– Хотите отпраздновать?

– Очень хочу. А потом, давайте, – он поторопился закрепить достигнутое, – давайте отмечать каждую годовщину. В этом году – потому что ещё никогда не праздновали, в будущем – потому что дата будет если и не круглая, то и не простая же, а острая, что ли. Ну, а через год – уже по традиции.

– А через двадцать три года – «серебряное» знакомство.

У него перехватило дыхание. «Тогда, может быть, через двадцать пять – серебряную свадьбу?» – едва не сказал он; позже, придя уже домой, он подумал, что как раз и нужно было сказать.

– Договорились, – едва сумел произнести он.

– Помните, вы звали меня на день рождения? Я приду, даже если вы передумали.

– Я не передумать могу, – воскликнул он, – а только, наоборот, выдумать лишний день рождения в году. Из-за того, что вы обещали прийти, я лбом стену пробил, чтобы вылететь в Москву. Ещё не было такого, чтобы оттуда отпускали так скоро, но начальство оказалось на высоте, поняло, что если человек просит, значит, это очень нужно.

– К слову, я давно хотела спросить: вам работа ваша – по душе? Ради чего столько лишений – вечные эти поездки и, главное, секретность, всегда настороже…

– Не в поездках дело. Хотя, конечно, вы правы, иногда задумываешься: во имя чего? Мол, другие живут по-человечески, а у нас и жизнь – не сахар, и льгот никаких. Но вот само дело – по душе. Хорошее дело, мужское.

– Расскажите о нём: надо же