Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

«Ей – надо!» – возликовал Аратов.

– Расскажу, только этим путём меня не узнать: вряд ли работа успела оставить след – за такой-то срок. Это у людей свободных профессий такой след в душе проложен ещё до начала самой работы, для которой они и родятся. У них какова работа, таков и человек. У меня друг художник, так что я немного представляю себе всё это.

– Интересная, должно быть, у вас жизнь. Такое общество: лётчики, художники…

– Хотите, сходим к этому другу? У него скоро свадьба, вот и пойдём. Да что я – можно хоть завтра, да хоть сейчас.

– Никогда не была у художников, и если пойдём, вы поможете мне? Скажете, как нужно там себя вести? Ведь что-то надо говорить о картинах, а я не понимаю в этом.

«Если бы она всегда нуждалась в помощи! – Аратов впервые получил возможность заботиться, защищать, служить. – Если бы не стала сильной!»

– Я и всегда, во всём буду помогать вам, – заверил он.

– Что может случиться с нами?

– Знать бы, что будет завтра… Так бы хотелось, чтобы мы не разлучались ни на день, ни на час, а то ведь так вдруг случится, что, простившись однажды до утра, мы встретимся только через несколько лет, оттого что у каждого своя судьба, самая непредсказуемая, которую смешно было бы стараться направить по-своему.

– Думаете, у каждого заранее написано на роду?

– Да, в том смысле, что на свете связаны между собою самые отдалённые явления, и то, что случается, неизбежно, потому что подготовлено всеми событиями мира. Даже от того, что мы здесь выбрали тот, а не иной коктейль, один из нас, выйдя отсюда, скажет то, а не иное слово, а потом поступит так, а не иначе, к примеру, забьёт гвоздь в стену чуть не так, как мог бы, и потянется цепочка: через несколько лет пострадает какой-то человек, не нам родственник или знакомый, а случайно подключившийся к этой цепочке – человек, судьбу которого мы определили, ткнув пальцем в меню. Он зацепится за тот самый гвоздь и, приводя себя в порядок, опоздает на свидание, и брак его расстроится. Или – оцарапается и умрёт от заражения крови.

– Зачем же так страшно? – засмеялась Таня, вылавливая соломкой черешенку из бокала. – Почему кто-то непременно должен пострадать? Пусть будет наоборот. Вдруг та, к которой он опоздал – сущая ведьма, а он теперь свободен и найдёт – принцессу?

– Так давайте, закажем по бокалу другого сорта и изменим свою судьбу. Именно – свою, а то всегда кажется, что с тобой ничего не случится, только с другими. Если б не так, несчастье было б, а не жизнь.

– Мне кажется: беспечным – счастье, – весело сказала она.

– Беспечным женщинам. Потому что всегда найдётся, кому позаботиться о вас. Если б только вы, Таня, позволили – о вас.

– Ну, этого-то запретить нельзя.

– Как сегодня легко договориться с вами!

Таня молчала, тихо улыбаясь, словно знала что-то и пока не собиралась поделиться.

– На сколько лет вы старше? – вдруг спросила она.

Он посмотрел на Таню с удивлением: она знала, на сколько, не смела забыть, и ей не было нужды спрашивать.

– На пять.

Аратов будто сам спрашивал, а не отвечал ей.

– Это хорошо, правда?

– Правда, – согласился он, не веря ни этим словам, ни своему счастью.

* * *

Вспоминая спустя несколько лет эти дни, замечательные празднованием его двадцатипятилетия и свадьбой Прохорова, Игорь иной раз затруднялся различить эти два события, хотя память хранила самые мелкие подробности; в самом деле, в них было то общее, что не просто мешало, но почти и права не давало различать: присутствие Тани. Благодаря последнему счастливому обстоятельству, он обнаружил, что его место в собственном доме изменилось: войдя с Таней, едва переступив порог, вдруг понял, что слова «я» и «мы» уже сейчас стали означать совсем не то, что прежде. Те, из другой семьи, Игожевы из своего далека, откуда так хорошо и подробно, и широко было всё видно, рассматривали и оценивали – не Таню, а их обоих, словно и в нём теперь открылось новое. Он, правда, предвидел и как мог оттянул этот момент: нарочно договорился с Прохоровым и Светланой встретиться на улице и прийти вместе. В прихожей, как он и рассчитывал, возникла суматоха, так что Игожевым было трудно разобраться, кто из девушек есть кто – возможно, даже имена сразу не отложились в памяти; с другой стороны, он хотел, чтобы, оценив и сравнив, они обязательно выделили Таню. Из-за того, что Аратов предполагал превосходство Тани неоспоримым, он великодушен был, и сам сравнивая (впервые видел их рядом), отмечал про себя достоинства Светланы, прощая их ей: и теплоту голоса, и огромные синие глаза, и женственность её простого лица, и такие же густые и мягкие, как у Тани, словно выкроенные из дорогого меха, брови. Игожевы на обеих смотрели с одинаковым одобрением и с любопытством, но в комнате, когда Прохоров заговорил о своей близкой женитьбе, путаница больше не могла продолжаться, и Аратов увидел, что его выбор одобрен.

Его нынешняя неловкость среди своих была объяснима, но он удивился, заметив, что и Лилия Владимировна несколько потерялась.

– Наконец-то в нашем доме девушки, – произнесла она ненатуральным, как на сцене, голосом. – И какие хорошенькие обе!

«Наконец-то? Неужели она забыла о Наташе? – огорчился Аратов. – Что с того, что та приходила только с Андреем? Казалось, Игожевы благоволили к ней». Тут же ему пришло в голову, что на близкой свадьбе Прохорова они – он и Таня! – встретятся с Наташей, и что он не готов к этому.

– Последние годы Игорь не праздновал рождения, – словно извиняясь, необычно тихо сообщила Варвара Андреевна. – Сами понимаете: сессии. Мы, конечно, отмечали семьёй, да только и нам хочется шума, неразберихи…

– Через несколько дней, – сказал Прохоров, беря за руку Светлану, – скоро-скоро, я вам обещаю такую неразбериху! Отведёте душу. Стоит жениться, чтобы развлечь гостей.

– Вот современный взгляд на брак, – притворно возмутился Аратов.

– Как вы теперь легко шутите, – потрясла головой Варвара Андреевна. – Раньше слова были дороже. За каждое нужно было отвечать. В особенности – с барышнями. Забота была – не скомпрометировать.

Она протяжно, счастливо захохотала басом.

– А скомпрометировал – женись. Но и правда, – согласился Прохоров, – все мы слишком легко и цинично шутим. Без этого нам трудно было бы. Знаете, Варвара Андреевна, откуда берётся этот наш цинизм? Думают и говорят, что его порождает развращённость, и пальцами тычут, а я утверждаю, что он идёт от застенчивости и стыдливости: мы стесняемся показать себя