Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Настоящая Москва, – с заметным удовольствием произнёс Прохоров, – московский дух, не то, что в ваших коробках с лифтами и паровым отоплением.

– И свечи! – заметила Таня. – Как жаль, что светло.

– Холсты коптятся.

– Показывай главное, – поторопил Аратов. – Из-за чего мы приехали.

На сильно вытянутом в ширину холсте были изображены в сине-зелёных тонах три женские фигуры – тонкие, скорбные. Руки, поднятые над головами плавным, как в восточном танце, движением, несли мужское тело в рубище; несправедливость смерти не требовалось объяснять. Прохоров, когда впервые показывал работу Аратову, просто молча повернул картину лицом, и только когда Аратов принялся гадать о сюжете, остановил его жестом:

– Отец.

– Тут Восток какой-то.

– Вот уж не думал: гамма – не та. Впрочем, погиб-то он в Армении. А мне казалось, ты увидишь снятие с креста. Нет, я и сам не видел подобия, пока не закончил, иначе обидно было бы: плагиат.

Аратов не настаивал: у него, не читавшего Евангелия, были свои представлении и свои связи между ними, и самое большее, что могло ему вспомниться сейчас, были повторяющиеся сюжеты старинных картин – из альбомов, собранных Андреем.

Каким был тот, на полотнах классиков, Аратов не помнил, да его и не трогала суть предания, но тут ему было ясно: уносили воина. Услышав от автора: «Отец», – он подумал, что и его отец погиб так же, но сколько ни смотрел, не нашёл в полотне близкого себе, не узнал отражения своих мыслей – не умел или не смел увидеть.

Таня заранее предупредила:

– Только уговор: посмотрю – и не скажу ни слова. Я для вас – неграмотная, ещё станете смеяться.

Он не признался, что и сам неграмотен, а лишь укорил себя, что считает её чуть ли не ребёнком. Ему, во всяком случае, ясно было, что искусство Прохорова, руководившегося в своих занятиях более умом, нежели сердцем, не сможет тронуть Таню.

Эта картина была писана в дни, когда Андрей никак не мог решить со Светланой и болен был от недоверия к ней и к себе. На готовом холсте не осталось следов его смятения – отразилось многое, но не его нерешительность; боль тут имела точный адрес, названный вслух разумом, а не душою, и точка её приложения горела тоже не в сердце, а в мозгу рискнувшего взглянуть на полотно.

Аратов увидел, что Тане не стало больно, и что Прохоров тоже видит это, понимая её. Веря, что обаяние Тани столь велико, что и всесильно, Аратов не счёл бы странным, когда бы все на свете любили её и оттого в чём угодно соглашались с нею, и то, что сейчас Прохорова не обидело равнодушие к его боли, служило тому подтверждением.

На дне рождения Таня была не так уж разговорчива, а только внимала чужим шуткам, только блистала юным весельем, только присутствовала, наивно позволяя любоваться собою, но и этого оказалось довольно, чтобы Светлана, уходя домой, не удержалась и в прихожей выпалила – для того будто бы, чтоб одобрить выбор и ободрить Игоря, а на самом деле потому, что нельзя было удержать это в себе – сказала, когда Тани не было рядом, а остальные слышали и улыбались:

– Танечка – прелесть, понравилась всем!

Прохоров, тоже улучив момент, сказал сердечно:

– Смотри, брат, не потеряй.

Аратов сбивчиво ответил:

– Ну, как же мне теперь… Нет, мне просто нельзя будет.

– Что ж ты скрывал раньше? Вы давно знакомы?

Помедлив с ответом, Аратов глянул выжидающе и насмешливо:

– Это – Мисс Черёмушки.

Прохоров протяжно свистнул – так, что все обернулись к нему:

– У тебя, брат, терпение! И ты, к тому ж, конспиратор великий. Я рад был за тебя, просто рад, но теперь и преисполнился уважения. Молодец. Погоди, погоди, не возражай, не говори, что я всё приземлил и что самоё имя любви не упоминают всуе.

Аратов и не думал говорить, опасаясь нечаянным неловким словом осквернить свои мысли о Тане; он бы только слушал и слушал о ней. Когда говорили доброе о Тане, укреплялась его вера в собственную любовь, и тогда ему и от одного человека довольно было б услышать, но в этот день все сочли долгом сказать о ней, словно и собрались здесь не ради него, а ради Тани. Даже Лилия Владимировна спросила с теплотою в голосе:

– Слушай, где ты нашел это дитя?

Но где, в самом деле, где он нашел это прелестное дитя? Неужели просто ехал на велосипеде и случайно остановился, когда вдруг потянуло поговорить о собаках? Эта история теперь казалась ему фантастической, и Аратов не сомневался в ней лишь потому, что Таня была рядом, так близко, что он мог дотронуться до неё – он то и дело осторожно, будто невзначай, дотрагивался, на время заглушая тревожную мысль о том, что ничего этого могло и не быть, и что счастье свалилось на него не по праву.

Глава III

Ad infinitum

Строя планы на совместное с кем-нибудь будущее – неважно, долгое ли, – все мы делаем ошибку, забывая, что человек, перенесённый в другое время, и сам становится другим. Потом приходится удивляться странностям поведения, между тем как оно только таким и предполагалось при изменившихся со временем свойствах души и, конечно же, если срок был велик, то – и тела.

Что бы ни делала, ни говорила Таня, всё было хорошо и нравилось Аратову – он, конечно, обманывал себя, в глубине души зная, что все её и добрые, и злые черты присущи лишь настоящему времени (прошлого, как нам известно, не существовало, а в будущем фигуры предстояло расставлять заново) – тому торопливому прозрачному ручейку, в котором только и существовало для него одного придуманное нынешнее, Бог знает, насколько прочное, равновесие: сотри один из штрихов – и может рухнуть весь домик.

Между тем он позволял себе кое-чего не понимать в ней – например, её совсем не девичьих увлечений стрельбой и туризмом (в его представлении туристками становились только те безнадёжно некрасивые девы, кому без ущерба можно было, напялив бесформенные робы, на любой срок уходить от людей в леса; впрочем, советский туризм в середине века и впрямь был своеобразен). Игорь считал, что ей более пристали бы манеры и привычки тургеневских барышень – на которых, правда, Таня с её ростом и спортивной фигурой вовсе не походила, –