Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Это он толкнул тебя на брак? – предположил Аратов.

– О нет, напротив, я его одолел – и пропадаю.

– Послушаю, послушаю, да сбегу из Москвы в свою глубинку, – засмеялась Светлана, отчего стала видна щёлочка между её передними зубами – счастливая, как она знала, отметинка. – Там меня ждут, не дождутся.

«Послушай, послушай, – мысленно говорил Тане Аратов. – Вот как это бывает. Они оба счастливы, только я всё равно, когда придёт время, не позволю себе шуток».

– Представляете, Таня, – печально сказал он, – во что превратится их жизнь через месяц после свадьбы?

– Они разведутся.

– Танечка, – воскликнул Прохоров, – вы моя сестра по духу. И всё же я возражу вам, потому что не смогу так легко согласиться на развод, такие вещи сгоряча не делаются, это вам не женитьба. Народ говорит: женишься на время, а разводишься навсегда.

– Бабушка права, – серьёзно сказал Игорь, – лихость языка у тебя потрясающая. Ты не опасаешься, что тебя поймут превратно? Во всяком случае, люди другого поколения?

– Модная проблема отцов и детей.

– Она существует, эта проблема. Независимо от моды.

– Раз существуют отцы и дети… Но когда бы её не стало – какая скучная вышла бы идиллия! Человечество выродилось бы и вымерло. Тем более, что наличие проблемы еще не означает антагонизма. Вот, например, ещё более, чем поколения, сейчас модно противопоставлять физиков и лириков, а наш с тобой союз показывает, что и между ними нет противоречий.

– Есть и другой пример, – подхватил Аратов, указывая на лежащий на письменном столе череп, который тетка накануне безуспешно старалась загородить стопкой книг. – Вот он – к какому поколению принадлежит? Отцов, конечно. А мы прекрасно ладим.

– Ребята, вы уморите девочек, – перебила Лилия Владимировна. – Развлеки их, Игорь, включи, наконец, свою музыку.

– Конец света! – воскликнул Аратов. – Тётя жаждет рок-н-ролла! Неужели начинается новая жизнь?

– Мы обе очень быстро привыкли к твоему джазу, – сделав удивлённое лицо, призналась Варвара Андреевна. – Теперь нам как-то пусто становится жить в тишине, когда Игорь сидит в своих диких командировках. Эти его разъезды! Живёт там один, как бездомный, ходит в каком-то рванье – представьте, нарочно берёт с собой только старые вещи. Дескать, так принято.

– Особый шик, – объяснил Прохоров. – Пусть сразу видят: столичная штучка. Мол, было бы где наряжаться. Местные себе такого не позволяют, держу пари.

– Насчёт местных – верно, – согласился Аратов. – Нельзя же ходить в лохмотьях всю жизнь. А мы, приезжие, мы-то знаем, что надо потерпеть – и по возвращении найдётся, где себя показать. Впрочем, все эти рассуждения вторичны, это лишь нынешние, задним числом, доводы, а в действительности в начале традиции лежали, безусловно, самые практические соображения. Просто при недавнем нашем барачном житье-бытье, когда ни почиститься, ни постирать, ни самим помыться негде, да ещё и в попутном грузовике вдруг сядешь на какую-нибудь мазутную бочку – какие уж тут приличные костюмы! Зато как остро чувствуешь перемену, приехав домой: повязал галстук – и уже праздник!

– Кстати, не начать ли праздник? Мы, по-моему, забыли, зачем собрались здесь. Пусть юбиляр выступит перед народом, отчитается, на что потратил четверть столетия.

– С речью лучше погодить, – замялся Аратов, не зная, что ему сказать при Тане, оттого что лишь один итог считал заслуживающим внимания. – К юбилею я пришёл налегке.

– А чего бы ты хотел большего? – возразил Андрей. – На лауреатскую медаль рассчитывать рановато.

– На лауреатскую! Это ведь даже не вопрос таланта или удачи: эпоха гениальных одиночек прошла, настало время служебных лестниц. Для медали надо сначала занять нужную ступеньку, а они таковы: ещё год мне работать инженером, потом три года – старшим, потом долгая остановка в должности ведущего. Это – в лучшем случае. Пусть когда-то Яковлев и Туполев в одиночку, своими руками собирали свои первые самолёты, а за ними – вторые и третьи, да так и пошло, но нет сегодня открытия, сделав которое, я тотчас стал бы главным конструктором. Это особенно заметно при сравнении с тобой, Андрей: ты можешь обессмертить себя в любой момент, единственной картиной.

– Всякий раз я думаю, что это будет следующая.

– А я – что была предыдущая.

– Ты, я знаю, назовёшь «Снятие с креста».

– Сам же говорил, что она и называется не так, и сюжет, соответственно…

– С какого креста? – спросила Таня.

– В двух словах не объяснить… – замялся Прохоров.

– Но вы покажете? Я увижу?

– Это два совершенно разных вопроса. Впрочем, показать – хоть сейчас. Хотите? Возьмём такси и обернёмся за полчаса.

Аратов всполошился, увидев, что Тане понравилась идея:

– Вы что, серьёзно? Вы же ко мне в гости пришли!

– Поезжайте, Игорёк, – сказала Варвара Андреевна. – Мы за это время как раз накроем стол. А Танечке интересно будет.

Заметив всё – и «Танечку», и заботу о том, чтобы именно ей было интересно, и то, что при этих словах Лилия Владимировна одобрительно закивала, – Аратов почувствовал, что напряжение оставляет его. Теперь он словно ещё более уверился в своей любви к Тане.

– Едем, едем! – радостно повторяла Таня, и Аратов обиженно подумал: «Куда она спешит, разве ей худо здесь?»

Вместе с тем он не мог не оценить выдумку: маленькое приключение непременно должно было сблизить Таню со Светланой и с Андреем (но и с ним самим тоже: пришлось признаться себе, что между ними всё ещё словно бы сохранялось расстояние вытянутой руки). Ещё он надеялся, что в такой игре – а это была не меньше, чем игра – им всем удастся быстро перейти на «ты» (у него самого этого не получалось, Таня отказывалась – потому лишь, что он был старше); и хотя нынешнее церемонное обращение ему даже нравилось, сегодня он опасался, что домашние, заметив это, подумают, будто он пригласил – малознакомую.

В таких домах, как у Андрея, Таня не бывала раньше (в мастерских – нет, конечно, да Андрей и сам не считал это мастерскою, а именно в таких старых домах, с голландским ещё отоплением – не бывала), и хорошо было наблюдать за нею и ею руководить. Аратов хотел бы, чтобы Таня обращала внимание на то же, что нравилось ему, одновременно и сам попытавшись смотреть вместе с нею, как бы заново, её глазами – на неожиданный среди громадных столичных зданий в стиле «модерн» маленький старый домишко с сапожной мастерской внизу, на неасфальтированный дворик с лавочкой у ворот, в глубине которого была лестница наверх, и вход с неё прямо в кухню, а дальше – сумрачный коридор коммунальной квартиры, готовящий гостя незнамо