Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

и будь его воля, никогда не позволил бы ей убивать свою красоту, облачаясь в брезентовую штормовку и грубые башмаки. Цветы и воздушные платья – вот что бесспорно шло ей, – любые цветы, и Аратов, когда бы мог, всегда бы дарил полевые, он так и делал теперь, приезжая к ней на дачу: собирал по дороге со станции. Таня радовалась и ромашкам, но то, как она однажды, в городе, поблагодарила за розы, каким голосом произнесла единственное «спасибо», это он запомнил, наверно, до конца дней. Тогда был поздний вечер, почти ночь, и они шли по Петровским линиям. На углу старуха, неожиданная в такой час, молча протянула три чайные розы. Передавая Тане цветы, он услышал такую признательность в её голосе и столько любви увидел в быстром её взгляде, что совершенно растерялся. Теперь, если бы торговки и дальше попадались на пути, он готов был скупать и дарить подряд всё, что они предложат. Но улица была пустынна. Выступившая из темноты старуха казалась сказочным персонажем; пройдя несколько шагов, Аратов оглянулся – её не было, быть может, не было и раньше, и это насторожило, потому что и взгляд Тани тоже мог оказаться фантазией; букет, впрочем, был вполне реален. «Как же хорошо дома, – неожиданно подумал он. – Трудно представить, что точно так же мы с Таней могли бы идти по степи, ведь цветы были бы там невозможны. Что за край? В апреле – тюльпаны до горизонта, а потом и былинку не подаришь девушке. Правда, и там кто-то видит свою красоту, но, видно, где вырос, там и живи, душою с чем-то иным уже не срастёшься. И девушку не увози никуда». Это была совсем короткая пауза, когда Аратов, идя с Таней, позволил себе думать не только о ней, но то, что отвлекло сейчас, трогало его давно. Он понимал, что рано или поздно каждый задумывается над проблемой потери, обретения или сохранения дома. Своего дома он не терял, только напрасно разволновался в первой командировке, а к новому привыкал не так уж долго, хотя тот и стоял на неславянской земле, и самый воздух в его комнатах казался чужим.

Возможно, не стоило задумываться, кто и на какой земле обитал прежде, если приютивший его военный городок жил по российскому укладу, а сам Аратов, перелетая с места на место, видел вокруг себя не похожих или одинаковых, а именно одних и тех же людей, отчего теряла смысл перемена декораций. Что-то, однако, оставалось такое, мимо чего он не мог пройти, словно везде за пределами родного города витал дух чуждой культуры. Думая, что в таких случаях понятия добра и зла надобно уточнять, следя, как бы они не поменялись местами, Аратов всё же не доходил до модных в те дни поисков корней, а словно бы незаинтересованно глядел на себя и окрестности со стороны. Впрочем, окрестности и в самом деле не возбуждали интереса, и это было даже на руку, позволив в первые трудные дни справиться с тоскливым одиночеством среди одиноких; попав сюда впервые, он сразу инстинктивно отгородился от окружающего – чуждого и временного, а когда поспешно воздвигнутый им барьер обветшал, то и в пейзаже не стало новизны. Человек жив привычками, и уже множество их связывало Аратова не с одним лишь родным домом, а и с этой землёю, мысли о которой порой становились навязчивыми. Стоило, например, в заводском автобусе по дороге на полевые работы, в подмосковный колхоз, кому-то затянуть командировочную песню («Снова потянулся нудный счёт, Прожитое крестик отмечает, Снова взяты деньги под отчёт, И опять такси меня качает»), как Аратову почудилось, что и чемодан стоит в ногах, и дорога идёт – знакомая, к аэропорту; вообразить это было тем более просто, что Рая Лупандина точно так же, как в длинные полигонные вечера, развернула аккордеон и, раз начав, играла не переставая, отчего с лица её не сходила неустойчивая счастливая улыбка; играла она, как всегда, плохо, но вдохновенно и в восторге кивала головой каждому, кто оборачивался к ней. Не одной ей было так хорошо здесь: переходя в автобусе с места на место, и Гапонов радовался, что попал в родную обстановку; радость его имела материальную основу, чего он и не скрывал, предвкушая: «Хотя бы здесь поддать». Дома у него действовал строгий запрет, а в командировки начальство посылало его теперь лишь при самой острой необходимости, понимая, что там он постепенно пропадёт. Сейчас над ним подшучивали: женился, мол, так пеняй на себя, а он, тоже с улыбкой, но, вероятно, не шутя, отвечал, что женись он на Фаине, та позволяла бы ему выпить, та – понимала бы. Доволен ли был Гапонов семейною жизнью, Аратов не знал, хотя это и занимало его, оттого что, решая задачу для себя, он спрашивал иной раз: не есть ли лучшее в браке то лишь, что предшествует ему? Он мог бы даже доказывать в споре, что настоящая любовь жива до тех лишь пор, пока несчастна, и что сытость вредна ей. Он пытался с этой точки зрения взглянуть и на свою возможную женитьбу на Тане. Что такое будет их жизнь после свадьбы, он не представлял, и тут даже опыт знакомых мало чем мог помочь, потому что судьбы всех складывались по-разному. Опыт Прохорова ещё мал, из него Аратов ничего не мог почерпнуть. Опыт Векшина говорил, как трудно, а то и невозможно совместить семейную жизнь с постоянными разъездами. Из опыта Гапонова ясно было, что в любом случае можно сыскать отдушину; его способ неприемлем был, но наверняка существовали другие. Прочие наблюдения говорили Аратову, что он, при его продолжительных отлучках, вряд ли сможет удерживать девушку, и что нужно жениться поскорее.

Он знал и обычно говорил всем, и с ним соглашались, что перед всяким серьёзным разговором, перед спором ли, первым делом надобно, договорившись о терминах, точно определить его предмет. Сейчас он как раз и не представлял себе предмета – не мог сказать себе, что такое любовь, и, значит, по-прежнему сомневался, любит ли, если может рассуждать и ждать так спокойно. Но что это было, как не любовь, если Таня отныне чудесным образом присутствовала везде, и словно что-то осветилось вокруг и люди похорошели? Когда при нём указывали на чью-то несчастливую судьбу, он, вспомнив, что недавно и у него было плохо с Таней, уже не оставался, как прежде, равнодушным. Теперь он и Рае Лупандиной, плачущей при всех из-за разнесчастной своей любви, посочувствовал бы, хотя недавно её слезы,