Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Идём. Идём в парк культуры и отдыха, – сказал он, с нажимом произнеся последние слова. – Надо же так назвать: будто это учреждение… Есть ли парки, где не отдыхают?

– Трамвайные, – засмеялась девушка. – Значит, вы тоже не ходите сюда?

Сколько раз он раньше бывал здесь, можно было пересчитать по пальцам – если не говорить о зиме: в школьные годы здесь заливали его любимый каток. Коньки в то время были в особенной моде, и вечерами в каждом вагоне метро, в каждом троллейбусе и трамвае можно было встретить школьников или студентов с коньками или с неуклюжими спортивными чемоданчиками: праздная жизнь в холодное время года смещалась на катки, верное место знакомств, и даже знаменитый «Бродвей», где в тёплые месяцы было не протолкнуться от праздной молодёжи, становился безлюдным. Было шиком кататься на беговых коньках (говорили: на «норвегах» или – на «ножах»), и тут Аратов не отставал; ему нравилось мчаться по длинным аллеям, низко, по-спортивному нагнувшись и, словно бы от утомления, слегка царапая лёд кончиком свободного конька, так, чтобы слышался слабый звон. На катке непрерывно звучала музыка, чаще всего – песни Утёсова, отчего настроение становилось праздничным и девушки в бумазейных лыжных костюмах казались чудо как хороши.

Летом он тоже, как и Таня, обходил парк стороною, и никто не мог бы заподозрить его в расположении к наивным аттракционам вроде силомера или комнаты смеха, к которым сводились тут культура и отдых; они, впрочем, как и всё на свете, могли быть прекрасны и незаменимы, но – к случаю, как провинциальный цирк… так вот когда Аратов ещё раз был в парке, он едва не забыл: на гастролях иностранного цирка; он ещё помнил странное ощущение от желания вернуться в детство, и сейчас ему хотелось того же.

– Ула! Ула! – протяжно кричали у реки, и Аратов, вспомнив треножники уэллсовских марсиан, поделился сравнением с Таней; она не поддержала тему, а, продолжая начатый разговор, сказала:

– Жаль, нет такого парка, чтобы – только аллеи, чтобы гулять.

– Разве нет? А Сокольники? Да и здесь – Нескучный сад, а дальше – Воробьёвы горы.

– Совсем не знаю Москвы, – призналась Таня, – а прожила тут всю жизнь. В войну, правда, наши уезжали куда-то на Урал, да я не помню, я ведь родилась в сорок первом.

Уже не в первый раз он подумал, что пять лет, на которые она была моложе, могли сделать их разными людьми: девочка не помнила бомбёжек и затемнения, её не посылали в долгие очереди за хлебом, и она не пережила тех растерянности и детского отчаяния, какие познал Игорь, когда в последнюю неделю войны с Японией пришла похоронная на брата; оттого, что она мала была в пятьдесят третьем, ей не пришлось ломать себя в пятьдесят шестом – всего пять лет чётко обозначили их принадлежность к разным поколениям народа, поделившего историю на несравнимые части: до, во время и после войны.

– Так хотите, покажу вам город? – предложил он; это была бы прекрасная возможность проводить с нею целые дни. – Я ориентируюсь лучше таксиста. Как же русскому, москвичу, не знать Москвы?

– А я русская только по паспорту, – засмеялась Таня. – Мать у меня полька, папа – наполовину украинец.

– Ваша мама всегда подходит к телефону, а я не знаю, как её звать.

– Алина Корнеевна. Вообще-то – Алевсиня, да так выходит длинно и не очень по-нашему. Все её Алиной зовут.

– А с вашим братом – как мне себя вести? Это ведь он дал мне отставку, а не вы. Я не сказал вам, письмо не застало меня в командировке, я получил его только после отпуска, спустя месяц, а вы, наверно, удивились, как я осмелился после вашего отказа звонить, просить о свидании – считали наглецом либо, наоборот, тряпкой.

– Самое смешное, что и Борька не знал о письме, он сам выдумал – и почти угадал. Ему надоело, что мне звонят: он боится, что его дева позвонит, а телефон занят. Он ведь у нас жених: осенью расписывается.

– Вы с ним ладите?

– Ладим: дерёмся. На него иногда находит: начинает заниматься моим воспитанием. Да я всегда дралась с мальчишками.

– И со мной станете?

– Получайте! – она хлопнула его по спине ладошкой. – И бежим вот на ту карусель.

Это была детская карусель с лошадками, слонами и страусами и крутилась – полупустая, потому что дети давно ушли из парка. Аратову снова вспомнился цирк, он даже представил себя в балагане, где размалёванные клоуны говорят глупости, ставят друг другу подножки и поливаются водой; один из них, вбежав в ряды для публики, уселся на колени какой-то женщине – Тане! – и она смущённо хохотала, поглядывая на Аратова и покраснев. Аратову хотелось увидеть, как она смущается при нём, словно это могло бы означать новую степень их сближения. Нет, не так уж просты были нехитрые развлечения парка.

– На ком поедем? На жирафе?

– На слоне, конечно.

– На слоне!

Можно было б и не включать карусель – что было её неторопливое вращение по сравнению с привычными виражами велосипедов и автомашин, – но Аратов так вошёл в свою детскую роль, что движение и впрямь захватило его. Сидя на спине слона, не зазорно было крикнуть что-нибудь ребяческое (Таня так и сделала), и на свете не было места веселее необитаемой, затерянной в темноте карусели, и в отчаянном и наивном этом веселье было сознание неизбежности прощания и завтрашнего отлёта. Ему казалось даже, что им придётся проститься сию минуту, едва остановится карусель. Деревья живописно бросали отчётливые чёрные тени на толчёный кирпич дорожек, и Аратов представил вдруг, как остаётся один, в последний раз вглядываясь в едва различимые следы женских ног на красном песке, ритмичные в ритмичном повторении чёрных полос.

– Слезаем, – сказала она.

Карусель стояла.

– Вас укачало? – засмеялась Таня.

Аратов помог ей слезть со слона, постаравшись запомнить тепло её руки.

– Походим и вернёмся сюда, – словно утешая, предложила она.

– Теперь есть, куда возвращаться, – печально согласился Аратов.

– Когда вы улетаете?

– В восемь тридцать утра.

– Как вы легко говорите об этом, как вы свободны! Вот и Слава Пенин всё летает – и на работу, и в отпуск. А я привязана к даче. Мама говорит: на море поедешь или со мной, или когда выйдешь замуж. А сама не ездит.

– Год назад – помните, я, не зная о письме, добивался свидания для важного разговора?