Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

оттого что в ожидании ответа у него перехватило дыхание, испуганно громко глотнул воздух, но Таня согласилась так просто, словно свидание было одним из ежедневных. Тотчас потеряв чувство меры, он, пока девушка добра была, предложил ей и близкий праздник встретить вместе, но это было уже слишком, и он не горевал, когда Таня отказала, потому что услышал в её голосе сожаление.

Повесив трубку, Аратов запоздало изумился: что за наитие было, что за наваждение, если он нарушил данное себе слово? Он мог бы совладать с собою и не звонить, это удавалось прежде, но сегодня вдруг почувствовал уверенность, что раз уж наконец вернулся после столь долгой отлучки, раз он дома, а на дворе – весна в лучшей своей поре, то всё на свете должно быть прекрасно, и всё удастся ему.

Вечер, который дарила ему Таня, нельзя было провести кое-как, и Аратов поначалу запаниковал, не видя, куда может пригласить её.

Действовать по наитию в этот раз было негоже – рисковать он не мог – и, пожалуй, тут не помешал бы совет друга… Игорь хлопнул себя по лбу: именно в этот день они с Прохоровым собирались на концерт английской эстрадной певицы. Её гастроли были событием – но для Аратова эти мерки уже не годились: он решил, что имеет право потребовать от друга жертвы.

Простившись с Таней, он помчался к Прохорову.

– Ты должен помочь, – начал он с порога, – иначе я опозорен и погиб. Только погоди, позволь не рассказывать о ней: я стал суеверным.

– Да, однажды ты, кажется, напрасно поднял меня с постели.

– Я встречаюсь с ней завтра. И можешь делать со мной, что хочешь, но я пригласил её на Джерри Скотт.

Прохоров присвистнул:

– Ну ты, брат, нахал! Что, если я не уступлю?

– Сейчас ты скажешь, что приехала Светлана, и ты проделал то же самое?

– Жаль, не додумался. Забавное вышло бы положение. Да ладно, ладно, ради такого дела… Скажи хотя бы, как её зовут, и можешь войти в комнату.

Аратов засмеялся, потому что и в самом деле ещё стоял в дверях. Теперь он подошёл к магнитофону и приглушил звук.

– Впереди меня по бульвару шла парочка – остановились перед твоим окном, слушают.

– На здоровье. Культуру – в массы. Но зачем же ты лишил людей удовольствия?

– У нас с тобой серьёзный разговор, а мы кричим как на базаре. Ты ещё и работал – неужели можно сосредоточиться в таком шуме?

– Нельзя, конечно, но у меня скопилась чёрная работа, какую делаешь, не думая. Да и настроение минорное и, значит, тишина противопоказана. Ты пришел вовремя. А я, видишь, кухонные доски обжёг, теперь ошкуриваю, а завтра распишу их.

– Каждый день у тебя новое, – с завистью вздохнул Аратов.

– Жить-то надо… А я, знаешь, так и думал, что ты придёшь, и удивлялся, почему запаздываешь, ведь разговор будет долгим. Правда, я не подготовился – мужские разговоры надо вести не спеша, за доброй дюжиной пива. Вот мысль: когда-нибудь напишу натюрморт «Мужской разговор» – стол, пивные кружки, все, кроме двух, пустые, со следами пены на стенках, груды рачьих останков, пепельница, пачка сигарет. Но – ни лиц, ни рук.

– Кстати, не сходить ли нам на днях в парк, попить чешского?

– Я бы вообще ввёл в традицию делать это перед каждым твоим отъездом.

– Принимается, – легко согласился Аратов. – Однако, ты быстро приучил меня к пиву. До Риги я его терпеть не мог.

– Латышскому пиву, брат, нет равных. Впрочем, мне уже хочется обобщить, и на языке вертится: всему рижскому, нет – Риге нет равных. Даже при моей любви к русской старине и привычке к Москве и Ярославлю – нет равных.

– Ещё бы тебе не полюбить Ригу!

– И вот я уже разрываюсь, строя планы на лето, потому что зарёкся дважды ездить в одно и то же место, и потому что тянет поехать туда снова.

– Марика, – напомнил Аратов.

– Что Марика? Не жениться же на ней. Впрочем, и Марика тоже. Этого не было нигде и больше не будет.

– Возможно, не будет и там.

– Определённо не будет, – согнав с лица улыбку, вздохнул Прохоров. – Чтобы не разочаровываться, не жди повторений. Приедешь – или кафе закрыли, или Марики нет. А что такое Марика – ты ведь не забыл её за год, значит, она уже вошла в твою жизнь. Для чего-то было важно узнать её, но только и эта тема исчерпана, и надо вовремя поставить точку. То, что хорошо началось, часто кончается ничем. Что далеко ходить – предвидел ты, как повернётся у тебя с Мисс Черёмушки?

– О нет, – сдерживая улыбку, покачал головой Аратов. – Тут особая фантазия нужна.

– Так уж и особая? Всего-то два варианта: любит – не любит.

– Да, но только внутри этих больших вариантов есть ещё множество маленьких, от которых всё и зависит, ведь верх может взять разум, а может – каприз. А ещё – влечение, советы старших, расчёт…

– Что берёт верх на первых порах, я, пожалуй, знаю, – медленно проговорил Прохоров. – Короче, я, брат, твёрдо решил привезти сюда Светлану.

– Наконец-то! Поздравляю, – воскликнул Аратов и вдруг осёкся: – Постой, а как же с тёщиным пением, с которым ты не мог смириться? Колобок, колобок, сядь на носок? Бог с ним, с сыром, но колобка-то – съели.

– Нет, брат, я решил. Что же до аргументов, то все они говорены были, в том числе и такой: не на тёще женюсь.

– Женишься! И такой сюрприз ты преподносишь между прочим? А где шампанское, цветы, оркестр?

– Оркестр, положим, уже есть. Остальное будет при дамах.

– Когда же всё свершится?

– Жду письма. К тому же тут многое зависит от чужих людей – чисто технические проблемы. Я, представь, не то счастлив, не то растерян. А ведь сделан только первый шаг. Но – труднейший, потому что одно дело решить в душе, а другое – огласить и сжечь мосты. Да, сжечь. Тебя, я вижу, удивляют такие крайние выражения, но мне теперь ясно, что как только всё это свершится – работе конец. Ну, буду кропотать в своей артели, а вот дома, для себя… Ты скажешь, что я не один такой, мол, все женятся и не перестают творить, и будешь прав, хотя откуда бы тебе знать, но представь всё же, как можно совместить одно с другим, в конце концов – живопись с пелёнками. Придётся, говоря высоким слогом, делить и время, и душу. Самому странно, что можно делать какие-то расчёты, имея в виду душу, а заодно –