Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

что, вынужденно пребывая ненормально трезвым, можно считать себя художником. Ну, ты понимаешь, о какой трезвости я говорю. Слава Богу, что я пока не принадлежу к тем пресловутым трезвым гражданам, что способны задушить любую свежую мысль, которая, по их мнению – из ряда вон. Такие подходят на перекрёстке: «Бросьте, что вы тут разъезжаете на своём самокате! Шаркайте за мной – никакого риска, а для здоровья – польза!» Такие возле натюрморта с фруктами рассуждают о витаминах. Они могут проникновенно взять за пуговицу, хотя мы едва знакомы: «Оставьте эту девочку – что проку устраивать чужое благополучие? Она и без вас добьётся своего. Не дай Бог потом какие хлопоты…»

– Этот же пресный обыватель спросит: как вы будете жить? Если у тебя не будет условий для работы, мира в доме хватит не надолго.

Аратов подумал, что изменится и сам дом: появятся зеркало или трюмо с набором флаконов и баночек, более вместительный шкаф, чуть позже – детская кроватка, из-за чего придётся потесниться (или исчезнуть?) мольберту, письменному столу и стеллажам с готовыми поделками.

– Из любого положения есть выход, – с готовностью отозвался Прохоров. – О мастерской, конечно, мечтать нечего, я ведь, что ни говори, всего только любитель, но можно снять по дешёвке какое-нибудь нежилое помещение, подвал – снимал же я светлый чердачок на Басманной. Да что таить, у меня есть на примете не подвал даже, а получше. Далековато, правда, в пригороде, потому я и раздумываю.

– Молодая жена будет против такой автономии.

– Умеренные подозрения укрепляют семью, – засмеялся Прохоров. – А если серьёзно, то вариант неплохой, несмотря даже на отягчающие обстоятельства в виде Васина, Это – застеклённая терраса, то есть помещение в три света – представляешь? Причём я и не искал, а просто подвернулся случай: Толя Васин с приятелями сняли избу за Потылихой – дача не дача, но и не мастерская, поскольку они собираются бывать там лишь наездами. Не знай я Васина, то подумал бы, что им попросту нужна «хата» для оргий.

– В тихом омуте…

– Не знаю, не знаю. Короче, они берут в долю, при условии соблюдения расписания. Хозяйка же – тихая старушка, и она, по-моему, рада, что кто-то будет рядом.

– Что там Наташа? – безо всякого перехода поинтересовался Аратов.

– Что-то редко стал видеть, – не удивляясь вопросу, сказал Прохоров. – Подозреваю, что ей не дают скучать. И рад за неё, и огорчён.

– Не за меня ли? – почти выкрикнул Аратов.

– Ещё и за тебя, пожалуй, – серьёзно ответил Прохоров. – Мы слишком привыкли друг к другу, а теперь появится чужой, и вся дружба – прочь.

Казалось, многое должно было забыться, но Аратова вдруг задело известие – словно он считал, что Наташе следует ждать до последней минуты, покуда он мечется, не зная цели.

– Тебя слишком долго не бывает, – продолжал Прохоров, – вот и накапливаются сенсации. Некоторые я замечаю, только рассказывая тебе.

– На этот раз всё же подожди, пока не вернусь: не женись. И потом, пора и мне угощать тебя сенсациями при встречах, – сказал Аратов, в мечтах уже не отставая от Андрея.

В то же время бесплодность этих мечтаний была очевидна – не из-за Тани, а из-за него самого: он ещё не оттаял, слишком ещё скован был после своего памятного поражения, когда все события жизни, как он теперь, думал, стали сводиться к простейшему – ко взлёту и посадке, к долгому течению командировочных суток и к незапоминающемуся их мельканию здесь; возможно даже, что это движение было круговым и какие-то события время от времени повторялись с точностью. Его собственное участие в этом вращении казалось пассивным, и даже перемещения в пространстве Аратов осознавал едва ли не с опозданием, словно более не готовил себя ни к отъезду, ни к возвращению, лишь в последнюю минуту отмечая появление или, наоборот, исчезновение за иллюминатором подмосковных берёз, а до того как будто не веря в перемены.

Приаэродромный лес обычно долго потом стоял перед глазами, но Аратов хотел бы помнить ещё и Таню у трапа, на ветру.

* * *

Как и в тот самый раз, Таня опаздывала (или даже вовсе не собиралась на свидание к нему), а он не мог отойти, позвонить, будучи уверен, что тогда, тотчас они разминутся, и уже ничего нельзя будет повторить. На этом же самом месте, у выхода из метро, он стоял год назад, не ведая, что Таня уже отправила письмо, каких не дай Бог получать никому. Сейчас он старался не вспоминать об этом, но Таня не появлялась, и всё вокруг казалось точно таким, как в прошлый раз – впору было спросить у прохожих, который год, – и на душе становилось беспокойно и темно. Ко всему, ему ещё и улетать было – наутро.

Его успокаивало то, что несколько дней назад, когда он стоял на набережной близ Театра эстрады, такое же беспокойство оказалось напрасным; он отчаялся было ждать, решив, что всё пропало, и вдруг увидел, как к нему, улыбаясь, спешит какая-то девушка – забыв шагнуть навстречу, Аратов силился и не мог узнать Таню. Успев смириться с новой потерей, он не сразу понял, что это она торопится к нему (непривычно было видеть её на высоких каблуках) и сияет, будто счастлива больше него.

– Здрассте! – она тогда сказала это, не прерывая улыбки, а он ещё молчал, не отводя восхищенного взгляда от лица той, кого видел, казалось, впервые и, возможно, в последний раз. «Ещё и это испытание», – подумал он. Теперь, когда прошло некоторое время, Аратову странно было, что он запомнил её уличную одежду – пальто, платочек, – но не смог бы сказать, какое на ней было платье, хотя мало смотрел на сцену, а лишь, не стараясь даже, чтоб другим незаметно было, любовался Таней. Девушка с интересом слушала ту музыку, что ускользала от него, и делала какие-то замечания, с которыми он соглашался, не понимая, о чём идет речь.

Ему так хорошо было с Таней, что он не видел нужды сказать ей об этом.

Теперь он, снова не веря во встречу, жалел, что не сказал; воспоминания, связанные с назначенным местом, были у него самые печальные. Он всматривался в толпу до ряби в глазах – и всё же просмотрел: Таня появилась откуда-то сбоку и, подойдя сзади, осторожно тронула за руку. Он на несколько секунд прикрыл веки.

Она предложила пойти в парк, и Аратов улыбнулся: в эти дни город словно сузился до пределов одного района – театр эстрады, чешский пивной ресторан в парке, снова парк.

– Там