Коннемара - Николя Матье

и наступил момент отсрочки, временный островок летнего безделья, без обязательств, без детей, без забот и морщин, с ненапряжной подработкой – целых два месяца клевой жизни, которые, как ей кажется, выпадут ей еще не раз. В бархатных небесах высоко над головой уже зажглись созвездия – для нее одной. Элен закинула голову назад и, слегка приоткрыв рот, оскалилась: она готова сожрать этот мир с потрохами. И не поперхнется!

Ближе в одиннадцати подваливает Кристоф со своими дружками, на байках – крепко сбитая компашка на понтах, слишком громкая, этакие короли жизни – в своих глазах. Элен наблюдает за ними, а парни дурачатся у костра, который наконец удалось развести между двумя бетонными блоками; наблюдает с презрением, но внутри нее разгорается иное чувство, желание, неуемное. Отсветы пламени пляшут по лицу Кристофа, устраивая мини-шоу, световое и звуковое: на фоне смех и рев мотоциклов, которые носятся взад-вперед. Мельканье теней, которые слоняются и находят друг друга. Она допивает пиво, набирается смелости и подходит к Кристофу.

– Привет.

Он с удивлением оборачивается к ней, а его дружки гогочут, но Элен все равно.

– Можно с тобой поговорить?

– О чем?

– Есть о чем.

Он поворачивается к парням, словно подавая сигнал, – те начинают выделываться еще дебильнее, чем обычно.

– А это еще кто такая?

– Чего она хочет, пирожок?

Кристоф тем не менее соглашается, и они отходят от костра, оставив за спиной браваду и обезьяньи выходки. Элен немного дрожит, хотя ей совсем не холодно. В какой-то момент она случайно коснулась его руки тыльной стороной ладони, и сердце у нее затрепетало.

– Нам далеко еще?

Элен замирает на месте, в ошеломлении, поворачивается к нему.

– Я хотела сказать…

Они стоят у самого леса, далеко от остальных, две тени, без деталей, без лиц. Сердце бьется как бешеное. Она судорожно сглотнула.

– Шарлотте пришлось уехать, – говорит она.

– Что?

– Ну, Шарлотта. Ей стало нехорошо.

– Угу.

Надо что-то предпринять. Ее задор вдруг улетучился. А он рядом, такой близкий! Остается только сделать шаг.

– У нее живот заболел.

– Я понял.

Еще миг, и он уже делает шаг в сторону. Тогда Элен хватает его за руку и пытается быстро поцеловать – удается только в подбородок. Без единого слова он быстро уходит, а она после своего глупого поступка остается стоять одна, как дура. Он уже вернулся к своим дружкам у костра, что пляшет во тьме этой прекрасной ночи и обрисовывает силуэты. Незабываемая картина. Элен слышит их смех, слышит треск пылающих дров. Завтра ей исполняется семнадцать. «Лучшие годы ее жизни», как же.

13

Жизнь обоих была переполнена событиями, ворохом повседневных забот и накатывающими мыслями, а зачем это все. Но главное место теперь занимало нечто новое – их отношения.

Кристоф целыми днями сидел за баранкой, колеся по дорогам с бесконечными визитами к клиентам и потенциальным заказчикам, потом торчал на идиотских совещаниях коммерческого отдела, а вечером, в восемь, мчал на каток, на тренировку.

Когда Габриэль был у него, он ездил на арену только по вторникам и четвергам. Они договорились с Марко, что тот будет забирать мальчика из школы и присматривать за ним до возвращения Кристофа около десяти вечера; часто малыш к тому времени уже спал. Друзья немного болтали на кухне – Марко рассказывал ему, как прошел вечер, про уроки, про рубленую котлету с пюре на ужин. Потом, поблагодарив Марко, Кристоф выходил из дома, держа сына на руках, и укладывал его на заднее сиденье, завернув в самый мягкий плед, какой смог найти. Дома он относил мальчика в его комнату, раздевал его, стараясь не разбудить, и укутывал одеялом по самую шею. Шептал ему на ушко, люблю тебя, вдыхал чудесный аромат его волос. Он любил постоять немного в этой маленькой комнате, глядя на пиратский ночник, коллекцию фигурок из «Звездных войн», танк с отломившейся пушкой, обои, на которых Габриэль рисовал восковыми карандашами корабли.

Чарли переезжала в январе, а он все еще ничего не сказал отцу. Последнее время ухудшение состояния старика вроде бы приостановилось, что не помешало ему снова где-то посеять банковскую карточку, а еще на прошлой неделе он на три часа оставил кастрюлю на газу. Кроме того, у него продолжались эти ужасные приступы гнева, когда он был на себя не похож и пугал ребенка; потом он всячески извинялся и возвращался к своему телевизору.

В целом Кристоф находился на пределе сил, плохо спал и ему все хуже удавалось физически справляться с нагрузкой. Из-за этого на него стало находить странное ощущение: будто наносные краски смываются и проступает истинный лик вещей, неприкрытый и страшный. Эти вспышки озарения действовали, как мощные зонды, они проникали в глубины памяти, вызывая оттуда яркие эпизоды. Часто это случалось во время поездок в автобусе с командой, когда он, прижавшись лбом к стеклу, забывался, глядя на дорогу и пейзаж за окном.

Он снова видел себя маленьким мальчиком в школьном дворе, классную доску с круглой губкой, прямое дополнение, огромное каштановое дерево. Вспоминал дуэт Жаки и Корбье, Жюля Верна и запах мандаринов, а позже – как они с братом играли в приставку, велик для трюков и Рождество как лучшее на свете перемирие.

Он очень долго принимал на веру любую ложь, подчинялся всем переменам без возражений. С началом коллежа жизнь будто ускорилась. Теперь приходилось носить портфель под десять килограммов, быть крутым и глазеть на девчонок, слушать учителей, которые становились все зануднее с каждым все более быстротечным годом. У него был хоккей и связанные с ним иллюзии, был Жюльен, которого вдруг стало не узнать, море лицемерия в семье, может, плоховатой, но все равно наполненной любовью. Были поездки с Марко и Грегом на ярмарку, «Токайдо-экспресс», запах бельгийских вафель – и рука Чарли в его ладони на улице в центре города однажды в среду днем.

А потом эти слова, разделившие жизнь на до и после: «мама умерла».

Так все шло быстрее и быстрее, пока не началась настоящая гонка на выносливость: взрослая жизнь с ее непреходящей усталостью, в чем никто не признается, одно усилие за другим, а сразу за ним – следующее, потому что есть работа, дети, а за углом уже и смерть, пока невидимая, но ее груз уже чувствуется, ведь, чтобы очухаться от похмелья, теперь нужно дня два, сон превратился в забытье, исчезающий от любой тревожной мысли, а не сегодня завтра уже конец. Постепенно Кристоф пришел к выводу, что живет не своей жизнью. Он словно