Коннемара - Николя Матье

– Если хочешь, могу дать списать матешку.

– Да, но как же сочинение?

– Ну, за тебя написать я не могу.

– Точно?

В табеле учитель математики даже приписал: «Элен – машина». Что правда. Она методичная, быстрая, организованная, плюс природа наделила ее отменной памятью. Если у нее и есть недостаток, так это нетерпеливость. Нередко она выставляет преподов недоумками, а своих родителей – тупицами. И иногда так демонстративно вздыхает во время урока, что учитель, выводя и на доске имена собственные или уравнения, оборачивается с вопросом:

– Что-то не так, мадемуазель Пуаро?

– Все в порядке, месье.

– Может, вам на уроке скучно?

– Ничего.

– Вы, знаете, не одна на свете.

– Увы…

– Ваш дневник, будьте добры.

На педсовете после второго триместра ее вызывающее поведение чуть было не затмило похвальные результаты. Мадам Коллар, «француженка», прямо расстаралась, чтобы испортить ей характеристику. Обвинила девушку в неуважении, а еще, что в паре с подругой они наносят вред коллективу и даже подрывают дисциплину. Это выражение привело девушек в восторг, они ржали над ним целую неделю. Элен рассказала об этом классуха, мадам Клэр – невысокая женщина-колобок с невероятно пышной прической, иногда при галстуке и почти всегда в невообразимом пиджаке с медными пуговицами. Она преподает на научном направлении математику; за счет высоких баллов по аккредитации и академических заслуг она обладает весомым авторитетом, который дает ей право на эксцентричное поведение – например, она может прямо во время урока сыграть на музыкальной пиле или приказать нарушителям порядка забраться на парту, держа руки на затылке. Но главное, она симпатизирует Элен.

– Знаете, я тоже родилась в простой семье.

Элен поморщилась. Она терпеть не может, когда взрослые видят в ней юную копию их самих.

– Чтобы участвовать в конкурсах[4], вам нужно безупречное портфолио. Да, мадам Коллар совсем понесло. Она истеричка. Я постараюсь устроить так, чтобы она вам не слишком навредила. Но вы должны прекратить вести себя на уроках подобным образом.

Элен закатывает глаза.

– Вот-вот, я именно об этом.

Мадам Клэр не раз приглашала ее к себе в кабинет, маленький и тесный, где, позабытые миром, превращаются в труху старые архивы, – полуподвал, в котором все обретает болезненно-желтый оттенок. Бывает, что утром, часов около десяти, в окно проникает весенний луч, и тогда в воздухе видна взвесь полувековой пыли, напоминающей золотистую пудру. И каждый раз Клэр, закрыв за ними дверь, что лишь нервирует Элен, начинает свои признания.

– Мне тоже все давалось с поразительной легкостью. В общенациональном конкурсе я заняла второе место.

Спустя сорок лет она все еще твердит об этой недопобеде, и о других тоже – попытке (неудачной) поступить в Политех, участию, лишь однажды, в телешоу для интеллектуалов «Цифры и буквы», – а потом переходит к неприятным моментам: конфликты с начальством, все большая нерадивость учащихся, боль в ногах. Но неважно, главное, что у Элен многообещающее будущее и она не допустит, чтобы его загубили. Она настаивает, чтобы Элен приняла участие в общенациональном конкурсе. Та не видит в этом смысла.

– Это будет жирный плюс в вашем портфолио, – наседает на нее учительница, почти умоляя.

Да, она понимает, что Элен все это достало, что взрослые ужасные зануды, а жизнь – каторга. Медные пуговицы на ее пиджаке звенят и поблескивают в золотисто-розовых лучах апрельского утреннего солнца.

– И вы правы, – продолжает она. – Вам здесь слишком тесно. Вы достойны большего.

В волнении она немного напоминает спаниеля. Элен обещает ей, что исправит поведение, а позже, уединившись в своей комнате, продолжает грызть гранит науки, каждый день все усерднее, тем более что лучшая подруга стала ее подбешивать, родители достали, а на парней охота тратить время все меньше. Начинает она, как правило, с зубрежки – истории, языков, объемных текстов, но у нее в голове все обычно откладывается сразу на уроке, она без труда запоминает даты и определения, немецкую лексику и грамматику. Затем идут естественные предметы. Помимо задачек и упражнений, которые должен штудировать весь класс, мадам Клэр подкармливает ее вкусняшками, которые будут у них в программе только в следующем году: интегралы, производные, векторная геометрия.

– Главное, не попадитесь в лапы новомодной информатики. Математика – вот где рождается истина, – говорит она, со значением стуча пальцем себе по лбу.

Элен испытывает от этого почти физическое удовольствие. Получить хоть какую-то истинную установку в этом столь криво устроенном мире – это невероятное утешение. Прямо кайф. Когда при решении уравнения или построении кривой с помощью автокарандаша на миллиметровке девушка в итоге приходит к неоспоримому результату, она ликует. Эта временная неоспоримость математики становится для нее прибежищем.

Порой поздним вечером, когда Элен с собранными в небрежный хвост волосами горбится над тетрадками в свете настольной лампы, к ней вдруг заглядывает мать. Садится на кровать и просто смотрит.

– Чего тебе? – спрашивает Элен.

– Ничего.

Мирей охвачена сумбуром противоречивых чувств, восхищения и тревоги – извечные переживания матери, которая изумляется, как же ее младенчик превратился в эту дылду, с уже вполне женской задницей, но ухватками подростка, шевелюрой блудницы и обгрызенными ногтями, которая валяется в кровати, но хочет поступить в престижный вуз, цитирует великих писателей, но до сих пор не научилась класть грязную одежду в корзину, произносит непонятные слова и нюхает футболку, чтобы решить, можно ли надеть ее еще раз, иногда еще украдкой таскает макароны пальцами, а доев свою порцию и потянувшись, как кошка, собирает соус хлебом. Девчонка, которой нужны и каблуки, и противозачатки. Мирей смотрит на нее, ощущая внутреннее противоборство надежды и страха.

Потому что они с Жанно знают, что уже немногое в силах сделать для нее. Они по-прежнему стараются, но больше не в состоянии принимать за нее решения. Все, что им остается, если по правде, это доверять ей, скрещивать пальцы на удачу, надеясь, что они воспитали ее честь по чести и этого достаточно.

Взросление детей заведомо перечеркивает все, что было, и вот уже жалкие останки их семейной идиллии выброшены за борт. Отныне придется переосмысливать их роли, привыкать к новой дистанции, мириться с дикими выходками и брыканьем. Останки еще теплые, подергиваются. Но то, что было у них прежде – детство с его непритворной нежностью, неоспоримая власть взрослых и девочка как центр бытия в своем уютном коконе, каникулы в Ла Гранд-Мотт и воскресенья втроем, – все это улетучилось. И больше не вернется.

Мирей смотрит на дочь. Завидует ей и злится на нее, и так хочет коснуться ее. Любовь, живущая внутри, причиняет ей боль. Она думает: «Дурочка моя, сердце мое, дылда несчастная, моя